Рядом с Андреевым в то время находилась его мать Анастасия Николаевна. Она, по воспоминаниям Риммы, рассказывала, что “Шура родила благополучно мальчика Даню дома, встала на седьмой день, была весела и лично принимала поздравления и цветы, но к вечеру почувствовала себя нехорошо. Вызвали врача. Прибывший врач немец, не снимая пальто и не моя рук, чем очень удивил брата, стал ее исследовать, а на другой день поднялась температура, и оказалось заражение крови, и ее пришлось поместить в лучшую лечебницу Берлина, где она, промучавшись около месяца, скончалась”.
Впоследствии в смерти жены Андреев упорно винил немецких врачей, что добавляло огня в его германофобские настроения, с особенной силой вспыхнувшие во время Первой мировой войны.
Шуру похоронили в Москве, на Новодевичьем кладбище, но Андреева на похоронах не было. То ли он психологически не мог присутствовать на похоронах, то ли не решился поехать в Россию из опасений нового ареста.
Позже, вернувшись в Россию и поселившись сначала в Петербурге, а затем в Финляндии, он в каждый свой приезд в Москву отправлялся на Новодевичье, и это всегда заканчивалось многодневной депрессией и запоем.
Об одном из таких “состояний” Андреева годы спустя после смерти Шуры вспоминал Георгий Чулков:
Однажды я пришел к Андрееву, когда он жил в Петербурге в большом доме на Петербургской стороне. Меня встретила его матушка и шепотом сообщила, что Леонид “заболел”. Это значило, что он во хмелю. Я хотел было уйти, но Андреев услышал мой голос, вышел и повлек меня к себе в кабинет. Перед ним стояла бутылка коньяку, и он продолжал пить, и было видно, что он пьет уже дня три. Он говорил о том, что жизнь вообще “дьявольская штука”, а что его жизнь погибла: “ушла та, которая была для него звездою”. “Покойница!” – говорил он шепотом таинственно и мрачно. Потом он опустил голову на стол и заплакал. И опять тот же таинственный шепот и бред. Вдруг он замолчал и стал прислушиваться, обернувшись к стеклянной двери, которая, кажется, выходила на балкон. “Слышите? – сказал он. – Она тут”. И снова начался мучительный бред, и нельзя было понять, галлюцинирует он в самом деле, или это все понадобилось ему, чтобы выразить как-нибудь то загадочное и для него самого непонятное, что было у него тогда в душе.
В декабре 1906 года Андреев вместе с сыном Вадимом приехал на Капри к Горькому.
Но прежде надо представить себе Горького в Италии. Его поездка в Америку вместе с гражданской женой, бывшей актрисой МХТ Марией Андреевой, сопровождалась скандалом: их, как невенчанных, выселили из гостиницы.
Впрочем, поначалу Горький был восхищен Америкой. Особенно – Нью-Йорком. По распространенной ошибке всякого вновь приезжего он путал всю Америку с Нью-Йорком, и даже не со всем Нью-Йорком, а с Манхэттеном.
Вот, Леонид, где нужно тебе побывать, – уверяю тебя. Это такая удивительная фантазия из камня, стекла, железа, фантазия, которую создали безумные великаны, уроды, тоскующие о красоте, мятежные души, полные дикой энергии. Все эти Берлины, Парижи и прочие “большие” города – пустяки по сравнению с Нью-Йорком. Социализм должен впервые реализоваться здесь…
Но уже через несколько дней он изменил свое отношение к стране и писал Андрееву:
