Леонид заявил ему, что если он не извинится перед выданными им товарищами, а также и перед всем классом, то он даст ему пощечину. Разговор этот происходил на перемене. Начался урок, который прошел в большом напряжении. Надо сказать, что мнение класса в этом вопросе разделилось, и многие даже и мысли не допускали, чтобы этот товарищ, такой тихий, скромный и такой застенчивый, мог выдать. Когда позвонил звонок на перемену и преподаватель вышел из класса, все, не сходя с места, устремили взоры на обвиняемого и Леонида, который в это время подходил к нему. На вопрос Леонида, согласится ли он извиниться, тот ответил отказом, заявив, что он этого поступка не совершал. Тогда Леонид дал ему пощечину. В этот день Леонид поздно вернулся домой, пробродивши где-то один на полотне железной дороги. Как потом выяснилось, этот товарищ не был повинен в приписываемом ему поступке.
Эта история в измененном виде стала сюжетом рассказа “Молодежь”. Видимо, она глубоко врезалась в память Андреева и повлияла на него нравственно. Беззащитность слабого перед сильным, униженного перед торжествующим станет темой и других его рассказов, начиная с дебютного “В холоде и золоте”.
Еще один случай.
Однажды, катаясь на коньках в темное время, он упал на осколки разбитой бутылки и перерезал себе сухожилия на правой кисти. Операцию проводили дома и без хлороформа. Мать Леонида была не в силах смотреть на это и находилась в соседней комнате. За время операции, чтобы не тревожить мать, он не издал ни звука, но изгрыз зубами наволочку от подушки. Потом правая рука его сильно мучила, особенно когда приходилось ежедневно писать в газеты. И всю жизнь Андреев держал ручку между указательным и средним пальцами, другие были скрючены.
Еще он спас двоюродного братишку, когда тот тонул в реке.
Любил проводить время на старообрядческом кладбище, развалясь на могильных плитах и о чем-то размышляя.
Лучше всех в классе писал сочинения по литературе – залог будущего литературного творчества. Был щедр и писал сочинения за своих товарищей, причем за них – в первую очередь. В результате свои получались хуже – фантазия истощалась.
Эти и другие эпизоды его ранней биографии, рассеянные в воспоминаниях его родных и близких, дают нам некоторое представление об Андрееве-гимназисте. Но в цельный образ его личности они не складываются.
Другое дело – круг чтения. Выбор книг был хаотичным, но все же в нем прослеживаются внутренние запросы этого мальчика.
Читать я начал шести лет и читал чрезвычайно много, все, что попадалось под руку; лет с семи уже абонировался в библиотеке. С годами страсть к чтению становилась все сильнее, и уже с десяти-двенадцати лет я начал ощущать то известное провинциальному читателю чувство, которое могу назвать тоскою о книге. Моментом сознательного отношения к книге считаю тот, когда впервые прочел Писарева, а вскоре затем “В чем моя вера?” Толстого. Это было в классе четвертом или пятом гимназии; и тут я сделался одновременно социологом, философом, естественником и всем остальным. Вгрызался в Гартмана и Шопенгауэра… К двадцати годам я был хорошо знаком со всею русскою и иностранною (переводною) литературою; были авторы, как, например, Диккенс, которых я перечитывал десятки раз.
