Я хочу быть апостолом самоуничтожения. Я хочу в своей книге подействовать на разум, на чувства, на нервы человека, на всю его животную природу. Я хотел бы, чтоб человек бледнел от ужаса, читая мою книгу, чтоб она действовала на него как дурман, как страшный сон, чтоб она сводила людей с ума, чтоб они проклинали, ненавидели меня, но все-таки читали ее… и убивали себя. Мне хочется потешиться над человечеством, хочется вволю посмеяться над его глупостью, эгоизмом, над его легковерием. И когда хоть один человек, прочитавший мою книгу, убьет себя – я сочту себя удовлетворенным – и могу тогда сам умереть спокойно.
Но пока он сам совершает попытку еще не самоубийства, но испытания себя на возможность добровольной смерти. И что удивительно, толчком к этому стали не германские пессимисты, а веровавший в Бога Лев Толстой.
Николай Фатов пишет, что “в религиозном отношении Андреев-гимназист проявлял полный индифферентизм, хотя, разумеется, исполнял все требуемые начальством обряды… Своим подругам, Пацковским, говорил, что «бога нет», чем приводил их в священный трепет и ужас”.
Но это на поверхности. А в глубине души запрещенное церковной цензурой сочинение Льва Толстого “В чем моя вера?” подействовало на него не меньше, чем роман “Что делать?” Николая Чернышевского на симбирского гимназиста и почти ровесника – Володю Ульянова.
О том, что с ним произошло после чтения Толстого, Андреев рассказал Василию Брусянину:
Увлекся я произведением Толстого “В чем моя вера”, увлекся и проштудировал книгу великих исканий… Прочел, но веры толстовской целиком не воспринял. Положительную часть учения – веру в Бога, совершенствование личной жизни ради одной цели – Бог, – не воспринял и отбросил как нечто чуждое мне, и осталось только то, что отрицалось Толстым до пределов его положительного учения. И я спрашивал себя: какая цель моей жизни, если во мне нет стремле ния к Богу по существу толкований “великого писателя земли русской”? И вот однажды, в ясную майскую ночь я был в компании молодежи. Было весело, шумно и интересно. Возвращались мы по полотну железной дороги. Кто-то в толпе еще спорил, не имея сил покончить с темой, затронутой еще на пикнике. Кто-то пел, другие мальчишествовали, толкались, играли в чехарду. А я отстал от остальных, шел сзади и был мрачен в своем одиночестве. И спрашивал я себя: с какой целью те спорят, с какой целью эти поют? Почему, зачем они это делают? Почему и зачем мы идем по полотну дороги? Для чего строилась эта дорога? Для чего они, мои товарищи, веселятся и живут? И вдруг, на виду у поезда, во мне обострилась мысль о самоубийстве, и я лег между рельс, задавшись вопросом: если останусь жив, значит, есть смысл в моей жизни, если же поезд раздавит меня, стало быть, в этом воля Провидения… Мне зашибло грудь и голову, расцарапало лицо, сорвало с меня куртку, разодрало в клочья, но я все же остался невредим… Тогда мне было 16 лет.
