Отец Макинтайр шагал по дорожке, уходя все дальше от этого олицетворения нежности, теплоты и детской невинности. Понурив голову, он вошел в церковь и захлопнул за собой дверь кабинета. Он уронил на стол пачку пришедших издалека потрепанных писем, и они рассыпались из-под ослабленной бечевки. Перед глазами у него возникло лицо мальчика с застывшим выражением неприкрытого кричащего горя. Он закрыл лицо ладонями и потер глаза, чтобы прогнать этот образ. Он не должен был посылать этого письма. Так он мог бы уберечь ребенка от боли. Ничего, Джеймса излечит время, напомнил он себе. Возможно, когда-нибудь потом он еще скажет за это «спасибо».
Отец Макинтайр сидел, откинувшись на спинку стула и покачиваясь. Внезапно он остановился и схватил открытое письмо. Он еще раз перечитал его, на этот раз уже внимательно, и раздражение переросло в злость. Он злился на себя, что написал туда. Но еще больше злился на то, что ему ответили. Злился, что они были живы и хотели забрать Джеймса.
В нем кипело раздражение. Какой-то ирландский фермер хочет забрать Джеймса. Его Джеймса. У них с ним одна фамилия, и поэтому он хочет взять его к себе. Для чего? Чтобы выращивать картошку и гонять запряженного в тележку осла? Чтобы выдернуть его из школы, чтобы выбить из него все мозги? Это не жизнь для мальчика – только не для Джеймса. Не для его Джеймса. Одна фамилия или не одна, есть родство по крови или нет, место этого ребенка здесь.
Письмо было отослано более трех месяцев назад. Глаза отца Макинтайра остановились на последней строчке. Он перечитывал ее снова и снова, и кровь стыла в жилах: они откладывали деньги, чтобы приехать в Австралию.
Отец Макинтайр взял письмо, сложил его за уголки и, разорвав в мелкие клочья, бросил в мусорную корзину.
– Только через мой труп.
На рубеже веков Перт не мог конкурировать со своими прекрасными собратьями на континенте, однако для Гана это был самый большой город в мире. Оставив за спиной буш и минуя первые дома окраины, которые становились чем дальше, тем больше, встречались чаще и располагались ближе друг к другу, он въезжал в город, как человек, идущий навстречу урагану, – ссутулившись и прикрывая глаза рукой.
Практически мгновенно легкие экипажи, груженые подводы и огромные дилижансы компании «Кобб и Ко» заглушили цокот копыт его лошадей и поскрипывание шаткой повозки. Быстрый ритм жизни города надвигался со всех сторон, атакуя органы чувств Гана, так что очень скоро у него перед глазами все начало размываться и плыть. Он туго натянул намотанные на руки поводья, стараясь удержать лошадей, паниковавших при виде трамваев, звонки которых напоминали гогот гусей, и автомобилей, проезжавших совсем близко и окутывающих бедных животных облаками выхлопных газов.
Ган снял шляпу и вытер вспотевшее лицо, после чего поехал дальше и наконец нашел отель «Дейтон», громадный, как корабль, с вереницей экипажей у входа, где и занял место в конце очереди.
От золоченых дверей гостиницы, тревожно дуя в свисток, к нему тут же подбежал человек, одетый в темно-серый фрак и высокий цилиндр.
– Убирайся отсюда! – закричал он. – Куда ты приперся на своей колымаге!
Ган скорчил такую гримасу, что краснолицый снова поднес свисток к губам.
– Я приехал забрать своего пассажира! – крикнул Ган.
Тот насмешливо фыркнул:
– Наши гости не ездят на таких штуках, как у тебя. А теперь проваливай! У меня нет времени играть в твои игры. И немедленно убери отсюда эту чертову развалюху!
– Без своего пассажира я не уеду, – упрямо заявил Ган. – Пойди лучше поищи его. Он американец, фамилия у него Файерфилд.
– Файерфилд, говоришь? – Он принялся свистеть в свисток и делал это до тех пор, пока торопливо, словно домашняя собачка, не примчался вспотевший мальчик-посыльный. – Пойди узнай, не ожидает ли мистер Файерфилд кого-нибудь. – Потом он повернулся к Гану и ткнул пальцем в его сторону. – Пять минут, и я вызываю полицию.
Но еще до истечения выделенного Гану времени из широких дверей гостиницы неспешно вышел мужчина в белом костюме, в белой шляпе, с аккуратно подстриженной седой бородой и взглянул на свои карманные часы. Под руку мужчину держала худощавая женщина, которая была выше его на целую голову. Человек со свистком поклонился этой паре и подался чуть вперед, чтобы выслушать, что скажет ему солидный постоялец, после чего с видом неприкрытого удивления указал в сторону Гана и снова бешено засвистел в свой свисток.
– Господи, опять он за свое, – недовольно проворчал Ган.
Остальные экипажи сдвинулись с места и выстроились буквой U в конце очереди.
Не успел Ган спуститься на землю, как чемоданы уже были погружены в его повозку. Высокая женщина была одета в шелковое синее платье с отделкой в более темных тонах такого же синего цвета. Она казалась чопорной, строгой и выглядела, вероятно, старше своего возраста. Ее рука в белой перчатке прижалась к губам – она даже не пыталась скрыть своего недовольства и, взглянув на мужа, отпустила его руку.
– Сейчас, сейчас, – сказал мистер Файерфилд, чтобы успокоить ее.
