– Я хочу, чтобы ты знал, – начал он, – что я всегда пытался принимать в отношении тебя и остальных детей правильные решения. – Губы у него были бледно-розовыми, почти белыми, а взгляд устремился куда-то вдаль. – Особенно в отношении тебя, Джеймс. – Священник замолчал и, вытянув шею, часто заморгал, глядя на траву и небо. – Я солгал тебе насчет письма.
Джеймс не сразу понял.
– У тебя есть тетя, – вздохнул отец Макинтайр. – Сестра твоего отца.
На лбу и шее Джеймса крупными каплями выступил пот. Он был слишком потрясен, чтобы разозлиться, слишком шокирован, чтобы чувствовать что-то, кроме гулкого биения сердца.
– Они приехали сюда, чтобы забрать тебя.
– В Ирландию? – вырвалось у него.
– Нет. Ради тебя они переехали жить в Австралию.
Кожа на висках у Джеймса запульсировала. Надежда и чувство облегчения распирали грудь. Все окна отворились, все двери были широко распахнуты, потянуло ветром перемен, и в голове его билась только одна мысль:
– Джеймс! – окликнул его отец Макинтайр. – Есть вещи, о которых ты должен знать. – Он старался не обращать внимания на надежду, которой загорелся мальчик, и взывал к той части его рассудка, которая могла мыслить здраво. – Они люди бедные, – сказал он и шепотом добавил: – Это может быть тяжелая жизнь, Джеймс.
Но Джеймс не думал о деньгах. Не боялся работы. И не понимал этих интонаций в голосе отца Макинтайра.
– Ты не должен уезжать, Джеймс, – умоляющим тоном продолжил священник.
– Я хочу уехать, – решительно заявил мальчик. – Я хочу уехать домой!
Отец Макинтайр опустил голову:
– Вы едете завтра.
В этот момент словно невидимая рука схватила Джеймса за горло, его сердце застучало учащенно, не оставив и следа былой легкости. Машинально он схватился за стебель желтого цветка, золотой розги, и потянул на себя. Пальцы пыльцой окрасились в желтый цвет.
Джеймс уезжает! Леонора сразу поняла это по его широко открытым глазам, по выразительным бровям, вечно выдававшим его мысли. Она поняла это и по лицу отца Макинтайра, по залегшим на нем глубоким теням. Священник трепетал, как пламя свечи на сквозняке, и она не могла без содрогания смотреть на его страдания – он чуть ли не корчился от боли, как слизняк, посыпанный солью.
Если о солнце, море и скалах можно было сказать, что они прекрасны, все это бледнело по сравнению с Джеймсом. Потому что она любила его, как может любить только ребенок – с объятиями, распахнутыми настолько широко, что туда мог поместиться весь мир и еще осталось бы место. Ее сердце разрывалось от радости за Джеймса, от сознания, что к нему приехали родственники, что он заживет жизнью, которой заслуживает. И до утра этого было достаточно.
Но затем наступило это утро. Рассвет. Она встретила его в коридоре. Она не видела и не думала о диаконе или отце Макитайре, которые ждали у дверей, – для нее существовал только Джеймс, который сжимал побелевшими пальцами свои пожитки, сложенные в старую рабочую рубаху с завязанными в виде ручки рукавами. Он тоже увидел ее. Несколько секунд они стояли не шевелясь – просто смотрели друг на друга и тяжело дышали.
– Пойду проверю повозку, – сказал диакон. – У тебя есть несколько минут, Джеймс. Не больше.
В глазах мальчика появилась паника. Со своей паникой Леонора справилась, взяв его за руку. Он, тяжело дыша, смотрел на ее пальцы. Она успокаивающе сжала его ладонь, гася этот разгорающийся огонь.
Он почти со злостью мотнул головой:
– Я не обязан уезжать! – Он бросил на девочку быстрый взгляд, но тут же отвел глаза в сторону, как будто ему было больно смотреть на нее. – Я останусь, Лео. Я останусь, если ты этого хочешь.
Внутри она истекала кровью, под кожей словно расплывался страшный сине-черный кровоподтек, в то время как выражение ее лица не менялось. Она потянула Джеймса за руку, и он пошел за ней. Внутренний жар все нарастал, но она не обращала на него внимания, прогоняла в самые дальние уголки тела, просила подождать. Она вывела его на улицу, в туманное утро.
Леонора подтолкнула Джеймса к отцу Макинтайру – глаза у того были красные. Она отпустила руку своего друга, но осталась стоять рядом. Отец Макинтайр, как слепой, протянул дрожащие руки и крепко обнял Джеймса. Из горла его вырвался гортанный крик. Потом он отстранился. Его била дрожь.
Джеймс взглянул на диакона Джонсона, который уже сидел на козлах с поводьями в руках, и обернулся к Леоноре. Несмотря на бушевавшее внутри пламя, она улыбнулась ему. Она удерживала его на месте взглядом, усилием воли останавливала его руки.
Голос его надломился:
– Я могу остаться, Лео.
– Поезжай.
