– А где Том? – спросила она непослушными пересохшими губами.
На этот раз Мередит повернулась к ней, нахмурив лоб.
– Так вы ничего не знаете?
Леонора лишь приподняла подбородок: от успокаивающих лекарств мышцы шеи были слишком слабы.
– Не знаю что?
Хмурое лицо Мередит дрогнуло.
– Том тоже погиб.
Ресницы Леоноры часто заморгали. Мередит ушла, а ее невидящие глаза все продолжали беспомощно моргать. В темноте опущенных век она слушала биение своего сердца и ждала, когда же оно остановится, – ждала, когда омертвение тела дойдет до этой пульсирующей мышцы и успокоит ее.
Странный светящийся шар продвинулся вдоль верхушек деревьев и соскользнул к задней части дома. На полу напротив высоких французских окон вытянулись прямоугольные тени. Вернулась Мередит и принесла новый чай. На подносе стояла тарелка с горячим супом, от которого поднимался пар. Но и суп скоро остыл.
Вдоль дивана двигалась высокая худая тень. В паузах между морганием она видела, как тень снова и снова ходит перед ней взад-вперед. Наконец тень остановилась.
– Я не делал этого, Леонора. – На нее пристально смотрел бледный Алекс. Его пустые далекие слова едва доносились до ее умирающего сознания, и она едва понимала их смысл. – Да скажи же хоть что-нибудь, черт побери! – не выдержал он.
Смерть, холодная и черная. Оцепенение. Воздух медленно входил и выходил из ее легких – двух мертвых раковин, и каждый такой вдох был для Леоноры странным, печальным и чуждым ей. И она ждала, когда дыхание остановится, и прислушивалась к упрямому тиканью у себя в груди. Боль в области таза была обособленной – она просто присутствовала, засела где-то далеко в своевольном сердце.
– Нет, я этого не вынесу. – Алекс схватился за голову и крикнул: – Посмотри на меня!
Мертвый взгляд скользнул вверх и остановился на его глазах. Алекс отшатнулся и, вцепившись в волосы, принялся вновь расхаживать взад-вперед, не в силах укрыться от этого взгляда. Потом остановился перед окном и сцепил руки за спиной.
– Мне необходимо, чтобы ты знала: я этого не делал! – Он немного успокоился. – Какая-то часть меня жалеет, что это был не я. Какая-то часть меня хотела бы нажать на курок. – Алекс обернулся к ней. – Но я не имею к этому никакого отношения. Клянусь тебе!
Ощущение правдивости – чистой, искренней – нарушило ее оцепенение. Странный орган в ее груди забился чаще, слюна смочила пересохший рот. «Нет!» Этот вопль пронесся в ее сознании, разбудив его от мертвого спокойствия. Жизнь, дыхание, пульс – все тянуло в противоположную сторону, уводило от смерти. Она хотела нарушить свое оцепенение, освободиться от него. Она чувствовала вкус боли, прятавшейся по углам и поджидавшей ее, и нервы ее звенели от ужаса.
Когда Алекс подошел, на лице его не было ни злости, ни заносчивости, а взгляд казался честным и искренним. Присев, он обхватил ее лицо ладонями.
– Я не делал этого. И я не могу жить, когда ты смотришь на меня с такой ненавистью. – Голос его надломился. – Эти парни напали на шерифа, Леонора. Они убили его и попытались скрыться. У помощника шерифа не было другого выхода, кроме как пристрелить обоих. – Он сжал ее руки. – Так что это сделал твой драгоценный Джеймс. А не я.
Звучание его имени было словно сокрушительный удар в болевшую до сих пор область таза, и Леонора вскрикнула. Боль ломала ее. Алекс схватил ее за плечи, губы его скривились.
– Так не должно быть, разве ты этого не видишь? Мы сможем начать все сначала. Теперь, когда ты знаешь о нем правду, мы можем начать с чистого листа. Кроме нас с тобой, никто не знает, что произошло. Никто ничего не знает.
От этих слов ее мутило. Новая волна горя вызвала тошноту, и она прикрыла рот пальцами. Но Алекс убрал ее руку и снова обхватил ее лицо ладонями:
– Я виню во всем происшедшем себя. Не нужно было ехать в Австралию. Это полностью тебя изменило.
У нее стучало в висках, мысли крутились, точно детский волчок.
– Ты просто не знала, что делаешь. Я слишком часто оставлял тебя одну. Теперь я это понимаю. Ты всегда была похожа на ребенка. Тебя нужно было направлять и наставлять, а меня не было рядом, чтобы дать тебе все это.
Алекс как будто убаюкивал ее. Она отрешенно смотрела на него, пытаясь найти в его лице что-то, что имело бы смысл и от чего бы ее не тошнило.
– Я прощаю тебя, Леонора, – радостно заключил он. – Я прощаю тебя. Ты меня понимаешь? Это была не твоя вина. Ты просто не знала, что делаешь. – Глаза Алекса горели. – Мы уедем отсюда. Вернемся в Америку. Переедем в Калифорнию. И я буду более внимателен к тебе, дорогая. Обещаю.
Она следила за тем, как он выговаривает каждое слово, как движутся его губы, произнося звуки. Она обратила внимание, что при некоторых словах он показывает свои белые зубы, а при других они прячутся. Язык у него во рту был розовым, а усы аккуратно обрамляли каждый изгиб губ.
– Ты понимаешь, что я говорю?
– Понимаю. – Голос ее был мертвым.
Он довольно улыбнулся:
– Ты понимаешь, что я тебя больше никогда не оставлю?
– Понимаю.
