Диван под Леонорой казался жестким. Голову ей подпирала подушка. Она не чувствовала своего тела. Веки ее то открывались, то закрывались, как створки раковины моллюска. Когда глаза открывались, перед ней вырисовывались силуэты темной комнаты, которые вскоре вновь исчезали под опустившимися тяжелыми ресницами. Ленивый свет исходил от настольной лампы, похожей на светящийся шар с размытыми краями. Голова была пуста, мыслей не было – только какие-то беспомощные видения, звуки и ощущения, подчеркнуто далекие.
Но вот послышались тяжелые шаги по деревянному полу.
– Твой дружок мертв.
Слова эти, как и лист бумаги, вспорхнули и унеслись вслед за звуком шагов уходившего Алекса.
Ган вжался всем телом в камень и соскользнул по нему на землю. Песок и пыль посыпались ему за шиворот. Он затаил дыхание, во рту пересохло. Губы его дрожали. В ушах до сих пор гремела пальба.
Еще один выстрел разорвал неподвижный воздух. Ган обхватил колени руками и свернулся клубком. Новые выстрелы, и от каждого тело дергалось, как будто пули попадали ему в спину. Затем наступила тишина. Ган напряженно вслушивался, но мешал гулкий стук в ушах, совпадающий с ударами его сердца. Шум завевшегося мотора, шорох отъезжающей машины… Но Ган продолжал слушать, скорчившись на земле за камнями. Высовываться ему не хотелось – он не желал видеть того, что там произошло.
Наконец внутри у него все постепенно улеглось, и Ган разжал руки. По-прежнему с закрытыми глазами, он поднялся, прижимаясь к скале, выпрямился и глубоко вдохнул. А потом открыл глаза и содрогнулся. На земле, распластавшись, лежали трое. Страшные следы кровавой бойни.
Ган взглянул в обе стороны дороги и облизал растрескавшиеся, пересохшие губы. «Этот человек может вернуться, – напомнил он себе и еще раз огляделся по сторонам. – К тому же он мог быть не один». Хромая и чувствуя свою уязвимость, Ган вышел на открытое место и заспешил по пыльной дороге, оставляя деревянной ногой круглые отметины в мягкой почве.
Пот бежал по лицу, от него чесалась борода. Он осторожно подошел к телам. У первого человека, лежавшего лицом вниз, была снесена задняя часть головы и одежда залита кровью. Волна тошноты поднялась слишком быстро, и Гана вырвало прямо на его ботинок. Продолжая блевать, он отвернулся в сторону, но от терпкого запаха крови под жарким солнцем было не уйти.
Начали слетаться мухи, и вот уже над развороченным черепом кружился жужжащий рой. Над головой Гана кругами летали вороны, и их темные тени скользили по земле и лежащим трупам. Во рту снова почувствовался вкус желчи. Через час от этих людей уже мало что останется. Начнут мухи, продолжат вороны и стервятники. Потом запах смерти учуют динго и прибегут сюда, чтобы с рычанием разорвать остатки.
Их нужно похоронить. Эта неожиданная мысль вцепилась в него своими иссохшими пальцами. «Бессмысленно», – отговаривал себя Ган. Он был слишком стар, чтобы похоронить и одного человека, не говоря уже о трех. Да он просто загнется, пытаясь выкопать могилы на такой жаре, и тогда трупа будет уже не три, а четыре. Вороны, раскачивавшиеся на ветках, внимательно наблюдали за ним, ожидая своего часа. Мух заметно прибавилось. «Не могу позволить, чтобы человек заканчивал таким вот образом. Это неправильно». Ган уже чувствовал тяжесть лопаты в своих руках. «Они же мертвые уже, им все равно! – кричал ему внутренний голос. – Кожа и кости все равно подвержены разложению, похоронены они или нет. Не стоит это твоего пота».
Ган прихлопнул неосторожную муху, мысленно проклял ворон и заковылял к своей палатке за лопатой.
Возможно, она умерла первой.
А может, она была мертва всегда.
Наверное, этот мир всегда был окутан мраком – и внутри, и снаружи.
Наверное, она умерла вместе с ребеночком, который только-только начал обретать свое место внутри нее, еще не сделал ни единого вдоха и не почувствовал поцелуев отца и матери. Возможно, она умерла еще в детстве, там, в пустыне, и вся ее жизнь была лишь медленным печальным сном в ожидании момента, когда в гроб будет вбит последний гвоздь.
Наступило утро, но света не было. В окно Леонора видела солнце, висевшее высоко над деревьями, – странный светящийся шар, не относящийся к миру тьмы. Мередит, ссутулившаяся и притихшая, забрала с подноса нетронутый чай и заменила его чашкой горячего, промокнув салфеткой случайные капли. Но омертвевшее тело воспринимало все медленно, и Леонора следила за женщиной и ее действиями с отсутствующим видом.
– Это правда? – Леонора слышала собственный хриплый мертвый голос как бы со стороны. И вопрос этот был таким же безжизненным.
Мередит не обернулась, только скорбно кивнула.
Леонору словно закружил чудовищный черный водоворот.
