– В тяжелом физическом труде нет ничего постыдного, и ты это знаешь. Может, ты хочешь с ней поменяться местами?
Та промолчала.
– Конечно, не хочешь, – с упором сказала Барта. – Это не жизнь для ребенка. Такой жизни я и собаке не пожелала бы.
Послышался звук передвигаемой по кухонной стойке чашки и ответ Минди, вставшей с табурета:
– Что ж, может, сейчас Леонора и выглядит милой и невинной, но вырастет она такой же противной, как миссис Файерфилд, вот увидите!
Вжавшись в стену, Леонора снова и снова прокручивала в голове эти слова, едва ли заметив, что шум в кухне начал стихать. Свет выключили, и светлая полоска у ее ног пропала. Дверь в помещение для слуг закрылась, в замке щелкнул ключ. Она в последний раз слышала голос Берты, поварихи, которая подсовывала ей сладости и обнимала своими пухлыми теплыми руками, в последний раз слышала, как эта добрая женщина защищает ее. Потому что ее тетя уже решила уволить Берту, обвинив в случившемся с Леонорой кекс, слишком тяжелый для детского желудка. Девочка вспомнила предостережение служанки: «С таким человеком сблизишься – и тут же обожжешься», – и ее захлестнуло чувство вины и стыда.
Тепла в ней осталось совсем немного – холод пробирал до самых костей, руки и ноги начали дрожать. Пошатываясь, она встала и, ничего не видя перед собой, пошла обратно по коридору и вверх по лестнице. Проходя мимо комнаты тети, девочка замедлила шаги и затаила дыхание – ее охватил привычный уже страх. Но тут до ее ушей донесся какой-то приглушенный звук. Она остановилась и прислушалась. Из-за закрытых дверей слышались судорожные всхлипывания, глухие и долгие.
Леонора не могла пошевелиться, пораженная не меньше, чем если бы увидела розу, расцветающую посреди снегов. Не успев подумать, Леонора прикоснулась к двери и толкнула ее. Элеонора сидела перед камином, закрыв лицо руками, плечи ее содрогались. Картина была такой трогательной, а боль – такой настоящей, что девочка почувствовала, как глаза ее наполняются слезами, а сердце разрывается при виде страданий другого человека.
Она молча подошла и нежно обняла тетю за шею. В этих объятиях женщина расслабилась и опустила голову ей на плечо. Леонора никогда прежде не прикасалась к Элеоноре, та никогда не обнимала и не целовала ее, и теперь девочка, казалось, растворилась в этой близости, которой так страстно желала ее душа. Но длилось это всего миг. Миг, который был тут же потерян, потому женщина внезапно дернулась, будто проснулась от удара грома. Покрасневшие от слез глаза метали черное пламя.
– Как ты посмела сюда войти?!
Голос Элеоноры надломился и гневно задрожал.
Леонора отступила назад.
– Как ты посмела подкрадываться ко мне! – взвизгнула Элеонора. Девочка сделала еще два шага назад, но тетя схватила ее за запястье и подтащила к себе. – Если ты хоть кому-нибудь расскажешь об этом, – прошипела она, – я вышвырну тебя на улицу! Ты меня поняла?
Леонора попыталась вырваться и беззвучно заплакала от страха.
– Ты меня поняла? – не унималась Элеонора. –
Сознание Леоноры помутилось, и она закивала, продолжая делать это и потом, когда уже выскочила из комнаты и побежала по коридору.
Эти слова Элеоноры, эти угрозы на случай, если девочка посмеет рассказать о своем прошлом или совершит какую-то ошибку, были навязчивой колыбельной, постоянно звучавшей в ее ушах с момента, когда Файерфилды удочерили ее. И никто никогда не пытался как-то защитить ее, даже дядя. Оуэн, слыша эти зловещие обещания, замыкался в себе, лицо его становилось болезненно серым, как будто эти слова относились лично к нему. А потом он уезжал. Он никогда не говорил, что все будет хорошо, и от этого ее боль становилась еще сильнее. Леонора боялась сказать что-то неправильно и потому молчала, делясь своими секретами с птицами и деревьями, с дворовыми кошками и охотничьими собаками, которые лизали ей руки и прогоняли хмурое выражение с ее лица.
Леонора забралась в постель и спряталась под одеялом. В темноте она вытащила из кармана маленький камешек в форме яичка и нежно сжала его в ладони. Сердце девочки тосковало по другу, который ей это подарил, по родным местам, по дому, которого у нее существовало. В эту ночь, как и во многие другие, дрожа в ночной тишине, она цеплялась за воспоминания, и, когда наконец уснула, ее ночная рубашка была мокрой от слез.
– Ты у нас прямо красавчик!
Тесс подмигнула Джеймсу, застегивая на нем старый пиджак Шеймуса. Подкладка у него обтрепалась, а локти протерлись до дыр. Черные нитки резко выделялись на фоне выцветшей ткани. Нахмурив лоб, Тесс одернула рукава и отошла, чтобы оглядеть свою работу на расстоянии.
– Немного перекосило, – рассмеялась она. – Ремонт одежды никогда не относился к моим главным достоинствам.
Из спальни появился Шеймус, теребя пуговицы воротничка.
– Тесс, а мне обязательно надевать эту чертову штуковину? Он душит меня, прямо дышать не дает.
