– На этой неделе мы посеяли пшеницу. Но ее клюют вороны.
– Вам нужна собака. Хороший лай отпугнет их скорее, чем выстрел. – Она нахмурилась. – Но, конечно, если не будет дождя, чтобы зерно принялось, урожай пропадет, с собакой или без нее.
В комнату заглянул парень:
– Мама, проповедник хочет начинать мессу.
– Хорошо. Я сейчас. – Она наклонилась к Джеймсу. – Все, чего он хочет, это побыстрее перейти к нашему окороку! – Она снова пренебрежительно фыркнула. – Наш проповедник ест как лошадь. И во время мессы будет истекать слюнками, глядя на угощение. Сам увидишь! Ты славный парнишка, – подмигнула миссис Шелби. – Правильно разговариваешь. Томми будет полезно иметь такого приятеля, как ты. – Она взяла Джеймса за плечо и сжала его. Рука у нее была крепкая, как у мужчины, и при этом способная утешить, как у матери. – Знай, что здесь тебе всегда рады. Чувствуй себя у нас как дома.
В столовой на столах вдоль стены были расставлены вареный окорок, индейка, буханки хлеба, горшки с маслом, миски с подливой и сушеные фрукты. Том толкнул его локтем:
– Давай поедим на улице.
Набрав еды, они вышли на веранду и уселись на краю, свесив ноги. К ним присоединились еще двое парней. Между ними была разница в несколько лет, но они были так похожи, что их вполне можно было принять за близнецов.
– Это твоя новая подружка? – нахально ухмыльнувшись, спросил один из них.
– Заткнись! – Том швырнул в него абрикосом. – Это Джеймс. Он О’Рейли. А это Уилл и Джон. Мои старшие братья.
– Так ты ирландец?
Джеймс отложил вилку в сторону и посмотрел Уиллу в глаза.
– Ого! – Тот поднял руки, как будто защищаясь. – Я не хотел тебя обидеть. Просто слышал, как твои родители разговаривают, вот и все. – Он сунул в рот кусок окорока. – А наш дед был шотландцем. Стоило ему выпить пару стаканов, как акцент у него становился таким жутким, что слова не разберешь!
Они заулыбались, глядя себе в тарелки и избегая смотреть на Джеймса.
– Отцу понравилось бы, что все эти люди собрались здесь, – заметил Джон.
Уилл рассмеялся:
– Он быстро разогнал бы их своими россказнями. Они готовы были бы двери вынести, лишь бы поскорее отсюда убраться!
Джеймс молча слушал добродушное подшучивание братьев, теплое и ненавязчивое.
– Ты что, плачешь? – с ужасом спросил Уилл.
Том откинул голову и, мигая, посмотрел в небо.
– Дождь идет, – едва слышно выдохнул он.
Все дружно задрали головы. На поместье надвигались тучи, которые с каждой секундой становились гуще и объемнее. На лица им упало несколько капель.
– Дождь идет, – повторил Уилл. –
Тарелки с едой полетели на пол, а они ринулись в дом. При появлении мальчиков в комнате гости разом умолкли.
– Дождь идет!
Рты закрылись, глаза обратились к потолку, и все начали прислушиваться, замерев, как насторожившиеся кенгуру.
И тут началось.
И тогда раздался этот звук! Небеса разверзлись и обрушились ливнем на крышу дома.
В окне блеснула молния, и сразу же раздался раскат грома. Слез и возгласов радости никто не стеснялся. Все эти люди уже не были скваттерами[4] или колонистами, фермерами или арендаторами, ирландцами, англичанами или немцами, проповедниками или пьяницами – они были людьми земли. И все дружно обнимали миссис Шелби, потому что всем было понятно значение и причина этого чуда: не успел мистер Шелби войти через райские ворота, как тут же собрал тучи и послал долгожданный дождь на свои земли.
Так начались свобода и радость зеленых лет – заветное желание всех этих территорий. Соседи похлопывали друг друга по спине и подтягивали пояса, словно говоря: «Мы сделали это. И теперь все будет хорошо». Пошла в рост пшеница, наполняясь соками, ничем не отличающимися от человеческой крови. Пшеница спела, становилась коричневой, а после золотой и перекатывалась на легком ветерке мягкими, как шкура теленка, волнами.
В наступившие зеленые годы Джеймс обрел свободу. Он рос с любовью к пшенице, к белым и желтым степным цветам, к изящным земляным орхидеям, к прохладным речкам, проснувшимся от зимней спячки, к распевавшим на деревьях розовым какаду – он любил все это так же, как и море.
