И вдруг замер. Его рука застыла над ржавой железкой, голова не сдвинулась с места, но лицо обмякло, губы задрожали. В одно мгновение сосредоточенность на нем сменилась выражением смертельной муки. Шестеренка выскользнула из рук, звякнув, упала на пол, покатилась, закружилась и в итоге свалилась набок. Шеймус с трудом поднялся, опрокинув стул, который упал с глухим стуком. Отодвинув Джеймса в сторону, он прошел в спальню.
К выражению смертельной муки на лице Шеймуса добавились и звуки смертельной муки – умоляющие хриплые выкрики, легкие хлопки по мертвым щекам, потряхивание безвольно поникших плеч – звуки, в отчаянии производимые человеком, пытающимся разбудить труп, звуки, от которых разрывалось сердце. Секундная тишина, а затем вопль боли…
Джеймс не выдержал. Он бежал из дома, бежал сквозь дождь в поле, проваливаясь в грязь. Он врезался в стену пшеницы, чувствуя, как мокрые стебли стегают его по рукам и лицу, и, ничего не видя перед собой, бежал, пока не увяз по щиколотку. Он упал, схватился руками за голову, вцепился в промокшие волосы, но в ушах продолжали звучать эти жуткие крики… Крики, которые, казалось, исходили из земли.
Следующие месяцы после смерти Тесс прошли в сплошном кошмаре. Война, бушевавшая где-то далеко, чувствовалась и у них, в тылу. Здесь были люди, умирающие от ран, и люди, которые жили с ранами. Тесс ушла, и душа Шеймуса кровоточила.
Круглый стол, с которого были убраны тарелки, еда и инструмент, был потертым и гладким от долгого использования, и на нем четко просматривалась темная текстура дерева. Посередине стола стояла коричневая бутылка. Вокруг горлышка остались следы сургуча, когда-то запечатавшего пробку и каплями застывшего на стенках. Бутылка просвечивалась почти до дна, в ней оставалось еще примерно на дюйм жидкости. Джеймс взял ее и, встряхнув, смотрел, как свет лампы отражается от водоворота внутри.
Из спальни появился Шеймус. Мокрый подбородок его дрожал, глаза были красными и опухшими. Джеймс поставил бутылку, стекло звякнуло по дереву, и звук этот запечатлелся в его памяти на всю жизнь. Он сидел и ждал.
Удар пришелся в челюсть, с силой развернув его голову и окрасив окружающий мир в черный цвет. Внутри что-то сломалось, но это что-то не имело отношения к костям, хрящам или крови. Второй удар попал в висок. Джеймс упал на пол и потерял сознание. Так война пришла и к нему.
Эти побои были самыми тяжелыми, но не последними. Джеймс никогда не давал сдачи, никогда не убегал и принимал удары, пока не отключался. И все так и продолжалось бы, если бы миссис Шелби не положила этому конец.
Для Шеймуса тот день завершился попойкой, после чего у него снова зачесались кулаки. Удар был не нокаутирующий, но близкий к тому. Джеймс сидел за столом и утирал разбитый нос, когда к ним без предупреждения явилась миссис Шелби.
– Принесла вам поужинать!
В кухне повисло тягостное молчание. Шеймус стоял у стойки, его кулаки были сбиты. Миссис Шелби обернулась к Джеймсу, и глаза ее округлились от возмущения, а лицо стало красным, как помидоры в корзинке.
– Ах ты сукин сын! – крикнула она Шеймусу.
Тот сделал большой глоток виски из бутылки:
– Не лезьте не в свое дело.
Миссис Шелби стиснула зубы, и от злости в ее глазах закипели слезы:
– Тесс в гробу перевернулась бы, если бы увидела такое!
Глаза Шеймуса потемнели:
– Не смейте упоминать мою жену! Не здесь, слышите? Вы все убили ее этой землей, точно так же, как Джеймс убил ее, притянув сюда!
Миссис Шелби схватила бутылку и врезала ему по голове. Стекло разлетелось, оставив на коже резаные раны. Затем она с неожиданной силой схватила руку Джеймса, словно зажала ее в тиски:
– Ты больше никогда в жизни и пальцем его не тронешь, Шеймус О’Рейли!
Она потянула Джеймса за собой по ступенькам. Шеймус, держась за разбитую в кровь голову, с такой силой распахнул обитую сеткой дверь, что она громыхнула об стену:
– Убирайтесь отсюда и никогда больше не возвращайтесь! Слышите меня? Убийцы! Все вы – убийцы!
Миссис Шелби затащила Джеймса в конную коляску и толкнула на сиденье.
– Закрой уши, Джеймис, не слушай, – сказала она. – Бред ненормального. Не обращай не него внимания!
Одной рукой она вытащила носовой платок и прижала его к носу Джеймса, а другой схватила вожжи и, хлестнув лошадь, пустила ее с места в галоп. Но сквозь стук копыт по камням, позвякивание упряжи и скрип колес старой повозки проклятия Шеймуса доносились до них даже тогда, когда его дом уже скрылся в вечерних сумерках.
До того как американцы вступили в сражение, перспективы войны были не ясны, и это держало всю страну в напряжении – так трава твердеет при первых осенних заморозках в ожидании снега. Люди прислушивались к поступающим новостям, надеясь, что европейская война не станет войной американской. Вудро Вильсон[6], судя по его помпезной речи, придерживался того же мнения, так что надежда продолжала жить.
