– Видя вашу улыбку, я уже думаю, что мой ожог третьей степени того стоил.
Девушка подошла и легко расстегнула первые три пуговицы рубашки. Но четвертая оказалась залита супом, и она долго возилась, чтобы одолеть и ее. Наконец рубашка разошлась у него на груди, и она судорожно сглотнула. Ее пальцы трудились уже над следующей пуговицей. Она знала, что Алекс пристально смотрит на нее, и густо покраснела, коснувшись его кожи. Потом спустилась еще на одну пуговицу, и пальцы ее начали дрожать. Судя по дыханию Алекса, она понимала, что он улыбается. Она оставила пуговицу и отвернулась.
– Тут еще одна осталась, – вкрадчиво сказал он. – Вы забыли последнюю.
Леонора закусила губу, повернулась и расстегнула последнюю пуговицу, после чего рубашка распахнулась полностью. Дорожка темных волос на груди, сгущаясь, уходила вниз, и от этой картины по ее телу прокатилась горячая волна. Алекс проследил за ее взглядом, и мышцы его живота рельефно напряглись.
– Вы же медсестра, – улыбнулся он. – Как мой ожог? Очень плохо?
– Я не медсестра, – ответила она, отводя глаза.
– Ну, вы все равно проводите в госпитале достаточно времени. – Одним движением он сбросил рубашку на пол. Его широкие плечи выглядели так же волнующе, как и мускулистая грудь.
Леонора густо покраснела:
– Жить будете.
Пока Алекс переодевался, она неловко топталась на месте, стараясь успокоиться.
– Так будет получше, да? – сказал он, подходя вплотную. Потом открыл дверь и поклонился. – Благодарю вас за помощь, Леонора. – Когда они уже шли по коридору, Алекс наклонился и шепнул ей на ухо: – И еще… Просто чтобы вы знали: если вы когда-нибудь обольетесь супом, я буду счастлив отплатить вам услугой за услугу.
В засушливые годы Джеймс выбивался из сил из-за неплодородной земли, в равных долях дарившей надежду и отчаяние, но во влажные годы был изможден еще больше из-за непосильного труда. Потому что работа начиналась затемно, когда солнце только начинало сменять луну и чай в чашке был таким же темным, как предрассветное небо, а заканчивалась, когда в буше заводили свои заунывные песни динго. Джеймс стал высоким мужчиной, худощавым и мускулистым. И все же его руки и ноги болели до дрожи, а вилка во время обеда казалось тяжелой, словно свинцовая. Но буйства жизни на полях для него было достаточно, чтобы открывать усталые глаза еще до петухов и отдавать работе все силы, так что он бывал почти разочарован, когда день заканчивался. Земля кормила их, давала дом, обеспечивала будущее, и они упивались этим, как шампанским.
Джеймс принес от поленницы столько дров, сколько поместилось в руках. Тесс сидела у печки, закутавшись в лоскутное одеяло. При виде племянника ее глаза вспыхнули, и, сбросив одеяло и ухватившись за спинку стула, она встала.
– Уже совсем поздно.
Тесс потянулась за поленом, но оно оказалось слишком тяжелым для нее и выскользнуло из рук. Покачиваясь, она подняла его и попыталась смести щепки в щели между половицами.
– Я такая неловкая сегодня, – сказала она, отводя глаза в сторону. – Хочу разжечь печь, но только устраиваю беспорядок.
– Все в порядке.
Джеймс присел, открыл заслонку и, сунув полено в огонь, поправил его кочергой. Потом вытер мокрый лоб. Воздух снаружи был горячим, а в комнате было настоящее пекло.
В мойке звякнули кастрюли, и, обернувшись, он увидел, что Тесс сражается с кованым ковшиком.
– Шеймус скоро придет? – спросила она, стараясь говорить спокойно.
– Скоро. – Джеймс поднял одеяло и положил его на стул. – Он старается работать подольше, пока стоит полная луна. – Но этот одержимый на самом деле работал и при свете, и в темноте. Такого человека, как Шеймус, тяжелый физический труд лечил от всех бед. Он продолжал работать, чтобы не видеть лица Тесс, надеясь, что, обрабатывая поля, он каким-то образом сумеет вновь вдохнуть жизнь в жену, как это происходит с его полями.
Тесс достала из кладовки картошку и принялась чистить ее маленьким ножом.
– Мне должно быть стыдно, что обед еще не готов. – В голосе ее слышались слезы.
Джеймс подошел – сейчас он был уже на две головы выше тетки – и взял нож у нее из рук:
– Я не голоден.
Она опустила голову, пряча лицо:
– Не ври мне. Ты целый день не ел.
На его руку капнула слеза.
Джеймс взял ее за худые плечи с проступающими косточками и подвел к стулу.
– Я приготовлю чаю.
Она схватила его за руку:
– Ты тоже выпьешь чашечку? Посидишь со мной?
Джеймс улыбнулся и отвернулся к плите. Он вскипятил кастрюлю воды и принес ей чашку парующего чаю с двумя ложками сахара. Потом сел на пол у ее ног, обутых в домашние тапочки, и начал прихлебывать обжигающий напиток. Пот выступил из каждой поры, когда горячий чай попал в его пустой желудок.
– Ты так похож на него, – тихо сказала Тесс.
Ему было трудно сосредоточиться на чем-то, кроме жары и мучительного чувства голода.
– На кого?
– На своего отца.
Джеймс, сдвинув брови, уставился в кружку.
Тесс легким как перышко движением заправила пряди волос ему за уши.
