– Он бы гордился тобой. – Она засмеялась. – Когда ты морщишь лоб или хмуришь брови, задумавшись, то выглядишь так, как будто это он сидит передо мной. – Она расправила лоскутное одеяло у себя на коленях. – Жаль, что я не знала его поближе. Я была еще маленькой, когда он уехал. Но я помню, как наблюдала за ним, когда он читал свои книжки или писал. Таким серьезным он был, таким умным! А по ночам он надевал шерстяное пальто и отправлялся на собрание – такой высокий и стремительный на своем коне! Словно галантный ирландский рыцарь! Я благоговела перед ним. Как и все мы.
Горло Джеймсу жег один вопрос:
– Он был хорошим человеком?
Тесс внимательно посмотрела ему в лицо, и глаза ее стали печальными. Она погладила его по голове.
– Да, Джеймс, – энергично закивала она. – Он был
Он отвернулся, но она знала, о чем он подумал.
– Джеймс, людей в Ирландии арестовывали за кражу хлеба. Даже детей! А еще забирали их у матерей за то, что те воровали коровье молоко для умирающего младенца. Твой отец ничего не воровал. Его арестовали за его высказывания, Джеймс. Вот и все. За слова, которые он произносил, за слова, которые писал и раздавал в листовках. Последние дни он провел, защищая тех, кто не мог постоять за себя. – Тесс понизила голос. – Или ты спрашивал про свою мать?
Джеймс вцепился в кружку. По телу разливался жар.
– Он любил твою мать, Джеймс. Но иногда все выглядит не так уж красиво. – Она взяла его за подбородок. – В этом нет ничего постыдного.
Хлопнула дверь. Когда Шеймус увидел Тесс и Джеймса, сидящих вместе, на лицо его упала тень. Тесс тут же опустила руку.
– Попиваешь чаек, пока я вкалываю как каторжный? – со злостью бросил он Джеймсу.
Тесс, пошатываясь, встала:
– Не говори с ним таким тоном! Бедный мальчик еще даже не ел.
– Тогда нас двое таких. – Шеймус снял рубашку, оставшись в майке, затем стащил ботинки и вышвырнул их за дверь. – У вас тут прямо печка.
Джеймс подошел к мойке и продолжил чистить картошку, остававшуюся на стойке. Тесс с извиняющимся видом следила за ним.
Немного поутихнув, Шеймус откинулся на спинку стула:
– Тесс, видела бы ты эти тюки! Нам понадобится команда, чтобы отвезти все это на рынок.
Тесс присела к столу и похлопала мужа по руке.
– Знаешь, мне кажется, мы могли бы снять и второй урожай в этом году. Как думаешь, Джеймс?
Джеймс бросил на сковороду кусок свиного сала и принялся жарить картошку. Когда он добавил туда соленого окорока, жир начал брызгать во все стороны.
– Шелби, например, пошли по второму разу, хотя этот урожай уже не будет таким хорошим, как первый. Том сказал, что они продают восточный участок своей земли. Сто пятьдесят акров.
– Это точно? А почему они продают?
– Он не сказал.
Джеймс сам не знал, почему соврал. Но ему запомнилось выражение лица Тома, когда тот говорил о продаже их собственности, – выглядело так, будто это его убивает. И Джеймс не собирался делиться с Шеймусом денежными проблемами Шелби.
– Вот что бывает, когда хозяйством управляет женщина. Продает лучший участок как раз тогда, когда земля только начала приносить плоды.
Джеймс и Тесс переглянулись. Только Шеймусу не было понятно решение Шелби.
Джеймс протянул тарелку Тесс, но она оттолкнула ее:
– Нет, спасибо.
Шеймус изменился в лице.
– Ты должна поесть, Тесс. Прошу тебя! – умоляющим тоном попросил он. – Хотя бы кусочек-другой.
Она наколола на вилку несколько кусочков и положила их в рот, а потом со слезами на глазах отодвинула тарелку:
– Не могу.
Она встала и побрела в свою комнату.
Джеймс поставил свою тарелку на стол:
– Ей нужен доктор.
Шеймус прожевал и снова откусил мясо.
– Этот доктор ни черта не смыслит. Ты же слышал, что он сказал в прошлый раз. Не хочу платить за то, чтобы выслушивать это вранье.
– Она больна.
Шеймус перестал жевать и прорычал:
– Конечно, больна! – Он тяжело вздохнул и принялся за еду. – Именно поэтому мы должны заботиться о Тесс, пока ей не станет лучше.
За сбором урожая дни пролетали незаметно. А когда его одежда и волосы насквозь пропитывались запахом скошенной травы, а кукабары наполняли ночь своим убаюкивающим хохотом, Джеймс читал Тесс книги, которые брал у Шелби. Блестя зелеными глазами, она впитывала каждое слово, уносила их в свои сны и засыпала бледная, с поджатыми губами. Шеймус тоже слушал, и глаза его раздраженно бегали по сторонам с завистью неграмотного человека, хотя в душе он таял от восхищения.
В последнюю неделю октября до ужина светило солнце, а потом до завтрака шел дождь. Ботинки по утрам оказывались по щиколотку в красной грязи и к полудню покрывались твердой коркой. Под тяжестью дождевых капель пшеница клонилась к земле, изгибаясь, как ветки плакучей ивы, а затем медленно выпрямлялась под солнцем. Порой казалось, что это происходит прямо на глазах.
