– Там, – сказала мама, – у самого моря, в Турции, был когда-то греческий город с красивым названием Смирна. Когда началась война, турки сожгли его, камня на камне не оставили, и те места превратились в пустыню. Огонь дошел до лесов и гор. Может, тогда леопард и сбежал и, напуганный, бросился в море и доплыл до нашего острова? Разве люди поступали по-другому? Они садились в лодки и на корабли и тоже плыли к нашему острову в поисках спасения. Порт тогда был переполнен людьми, которым некуда было пойти, так что они с утра до ночи и с ночи до утра бродили по улицам.
– Мама, а ты все это видела?
– Ну конечно, – ответила она. – Я помню все так, будто бы это было вчера, и особенно тот день, когда к нам в дверь постучала Стаматина.
– Стаматина?! – воскликнули мы с Мирто в один голос.
– Нет, ну надо же, мама у нас уже столько лет, а нам ни словечка не сказала ни о леопарде, ни о Стаматине! – бушевала Мирто, пиная свою простыню, как футбольный мяч.
Мы уже давно были в постели, но спать и не думали. Мы услышали сегодня столько странного и любопытного, что готовы были признать это воскресенье исключением из «дней отчаяния».
– А я еще вчера так грубо с ней разговаривала, со Стаматиной, – чуть не плакала Мирто.
– А я ей вообще крикнула: «Уф, отстань от меня!», когда она сказала, чтобы я надела кофточку, потому что ветрено, – виновато пробормотала и я.
Но откуда нам было знать, если нас считали такими маленькими, что никто и не подумал рассказать, что у Стаматины была своя семья и что обе ее дочери, такие же, как мы, пропали в сгоревшем городе? Откуда нам было знать, что только она одна спаслась и добралась до нашего острова, что, как и наш леопард, бродила по улицам днем и ночью, а как-то вечером постучалась в наш дом? Дедушка открыл дверь и впустил ее. Больше она нас не покидала.
Когда Стаматина пришла закрыть на ночь ставни – от сквозняка, – мы повисли у нее на шее и давай ее целовать.
– Хочешь, я подарю тебе дом, который мне оставит тетя Деспина после своей смерти? – кричала Мирто.
– А я отдам тебе портфель моего папы, тот кожаный с оленем. Папа оставит его мне, когда умрет.
– Христос и Богородица! Да что это с вами на ночь глядя случилось, что вы тут о покойниках да о завещаниях заговорили? – И Стаматина перекрестилась.
ОЧСЧА? ОЧПЕЧА? Правда была в том, что мы и сами не знали, что чувствовали, – счастливы мы или печальны. Так мы и уснули, ничего друг другу не ответив.
Сегодня мы ждали Никоса. Наконец-то! Июнь близился к концу. Паром только-только зашел в городскую гавань. Мы его издалека увидели и даже разглядели белые буквы на его трубе: «Фридон». Так он назывался.
С минуты на минуту должна была показаться «Кристаллия». Кир Андонис отправился в город, чтобы встретить Никоса и привезти его в Ламагари. Несмотря на все наши мольбы, он так и не согласился взять нас с собой. Даже когда мы поклялись, что не будем ссориться из-за того, кому идти первой, а мирно потянем жребий.
– Ну и ладно, не бери меня! – крикнула отцу Артеми, едва только «Кристаллия» тронулась с места. – Я тебе больше готовить не буду и ни одной рубашки не постираю и не заштопаю!
– Ну и ладно, – засмеялся кир Андонис. – А я женюсь в городе и привезу тебе мачеху в дом.
– Давай, вези! А я пойду, пойду… и прямо сейчас спрыгну со скалы и утону! – завизжала Артеми.
«Кристаллия» резко развернулась и снова подошла к пристани. Артеми прыгнула в лодку.
– Шантажистка! – процедил Нолис.
Кир Андонис, не говоря ни слова и насупив брови, посмотрел на нас так, что больше никто не решился попроситься в лодку.
Не знаю почему, но так уж сложилось, что у каждого ребенка из лачуг была за плечами хоть одна грустная история. Куда хуже тех, что случились с Дэвидом Копперфильдом. Я бы очень хотела, когда вырасту, стать писателем и все их записать. Правда, Мирто где-то прочитала, что писателями не становятся, а рождаются.
Я смотрела на исчезающую вдали «Кристаллию» и думала: «Как жаль! Если бы я родилась писателем, я бы написала три очень печальные истории».
Очень часто, когда солнце клонится к закату, Артеми говорит Мирто и мне: «Пойдем на скалу моей мамы».
Это высокая обрывистая скала, на вершине которой растет дикий гранат. Внизу, у подножия, простирается море, воды которого, когда мы смотрим на него сверху, кажутся глубокими и темными. Именно с этой скалы в прошлом году, зимой, мама Артеми бросилась в море. И утонула. Она была больна, и кир Андонис хотел продать свою лодку, чтобы было на что отвезти ее в больницу. Но она этого совсем не хотела, потому что «лодка – это наш хлеб», так она говорила.
«…И упала она со скалы, чтобы был кусок хлеба у ее драгоценной дочери…» – я бы так написала. Ну, может, убрала бы «драгоценная» и оставила бы просто «ее дочь» и «Артеми».
Когда мы сегодня дошли до скалы, Артеми встала на самом краешке и начала плакать да убиваться:
– Ах, мамочка моя, зачем ты это сделала!
Мы с сестрой так перепугались, что от ужаса вцепились в гранат.
