и снова вернемся мы каплями в лес…
иль бризом морским, или просто травой,
вернемся с тобой в этот мир…
мы с тобой…
Мои крылья цвета мела,
а твои чернее ночи,
ты шутил, что я умела,
в душу проникать сквозь очи.
Ты чернее ночи самой,
убегал всегда с рассветом,
я всегда была упрямой
и не верила в приметы.
Встречи строго на восходе:
белое венчает с черным
круговерть, идет в природе
всё в кружочек заключённым.
Мои крылья как закаты,
а твои все как рассветы.
Мы с тобой не виноваты,
что любовью отогреты.
Мы с тобой не виноваты,
что летать умеем смело,
и латаем мы заплаты
на ранения умело.
Твои крылья цветы моря,
а мои как гальки россыпь,
мы с тобой хлебнули горя,
мы разлуки знаем поступь.
И пока нас гонят ветры
к облакам все выше в небо,
мы с тобой почти бессмертны
под лучами солнца Феба.
Забавно сидеть на пороге,
пить чай и смотреть в облака.
Улитки плывут… осьминоги
и пишет мне август — пока!
Чаинки кружатся устало,
льет солнце прощально на просинь,
моргнула и лета не стало,
моргнула — ну здравствуй, уж осень!
У синего моря, в лагуне зеленой сегодня штормит,
я лезу на скалы, я пальцы разбила, саднит.
Волна, как цунами, догнать меня норовит,
твое сердце камень, и камень этот гранит.
Ты выше и выше, я вверх иду за тобой,
а дальше нет сил. Уж, послушай прибой
нам страстные ритмы в ракушки трубит,
летит альбатрос без разбора в небо в зенит.
В лагуне песчаной грохочет вода,
В тебя влюблена я сквозь время, года
не стерли ту ярость и страх на скале,
терпеть я готова, без слов, забыв о нытье.
Мне только бы видеть тебя проводник,
как вверх ты шагаешь, подняв воротник,
как такт отбиваешь сильной левой рукой,
и в волны бросаешь ты мой одинокий покой.
У синего моря, в зеленой лагуне штиль,
была ли то сказка, была ли то быль?
Но синее небо, как те шальные глаза,
напомнят о прошлом и катится уж слеза.
Лагуна осталась, осталась скала и гранит,
но только любимый мне верность, увы, не хранит.
И прошлое смолкой бежит по колючей сосне,
печально любимый, печально так мне…
Перегорело лето в жухлую листву,
в дожди и одинокие скамейки.
Перегорело в южную хурму,
в капли воды, скользящие как змейки.
Как будет воздух листьями горчить,
корицей пахнуть и немного кофе,
нам осени печаль возьмется облегчить,
хмельной напиток в древнем штофе.
Прогулки поздние, последние лучи,
пронзят каштанов влажные аллеи.
Мы бродим за руку и мы молчим,
и, как не странно, мне теплее.
Перегорело лето, не беда! Для нас
еще раскрасится в саду рябина.
И кленов золото порадует наш глаз,
и иней упадет белей жасмина.
Хочешь я буду черным котом
листья в саду ворошить?
— Да я хочу, а потом?
— А потом, буду тебе служить.
Стану на страже твоих ворот,
огнем зеленеют глазки,
у меня будет жесткий набор квот,
да еще приворотные сказки.
Только цепи не надо, мне нужен дуб,
чтоб лежать на его ветвях,
и к тебе не пройдет, кто душою груб,
пусть потопчется там: в сенях.
Этот стражник — магический черный кот,
будет ночью с тобой и днем…
— А давай будет всё наоборот!
— Ну, давай, ты играешь с огнём!
— Знай и помни хозяйка котейки — Я!
Я ему накажу урок,
Чтоб пока крутит ось планета Земля,
у моих возлежал он ног!
— Если сможешь, на службу тебя беру!
— Я подумаю, — молвил он.
— Знаешь, милый окончим эту игру,
ты ведь вовсе в меня не влюблен…
Ты знал: мне нравится сирень,
ее округлые изгибы.
ее оттенков полутень,
стеблей крутые перегибы.
Ты знал: я аромат люблю
тот, что кружится синем в мае,
сирень ты прикрутил к рулю,
ее я мягко обнимаю.
Я нежности твоей внимаю,
тебя я и сирень Люблю…
Как часто в жизни получается:
нас греет красочный обман.
С любимыми мы разлучаемся
и напускаем мы туман
там, где его не может быть.
Себя не можем мы любить
и быть любимыми не можем.
На плаху жизни счастье сложим,
как намогильные цветы.
Среди безумной суеты
мы в масках маскарадных скачем,
а по ночам в подушку плачем,
и губы истираем в кровь,
но гоним яростно любовь!
В чем смысл безумного метания
от крох аванса до зарплат,
на души не накинешь плат
с красивым розовым узором.
Окончив жить с немым позором,
песчинкой в бездну упадешь,
и незамеченным уйдешь…
Махровая осень, в окошко смотрю:
проносятся ярко твои переулки,
я каждый последний лучик ловлю,
и едет трамвай оглушительно гулко
по листьям упавшим.
Уже не заметен разлуки напев,
летят журавли к опостылевшей дали,
и мы продолжаем вдвоем на распев,
читать о любви, хоть слегла опоздали
ее воплотить.
В трамвае любви хорошо только в Праге,
там желтым листом протираются шпаги,
что раны сердечные нам нанесли,
а здесь нам пустынно и гулко.
печатает из переулка
разлука.
