Неужели может существовать на свете такой, самого царя не боящийся человек?.. Волосы с сединой откинуты назад, лоб огромный, смех молодой, заразительный. Он красив необыкновенно, этот смелый человек. Подумать только: печатать в «Полярной звезде» всю изнанку русской монархии — это ведь значит себя первого погубить. А он идет и не оглянется… Александр Андреевич еще в Риме о нем с благоговением думал. Кто до Герцена на такое мог решиться?
Нынче Герцен ошеломил Александра Андреевича безапелляционностью суждений. Только что были в Лондонской Национальной галерее, Рубенс ему по нраву, и другого взгляда тут быть не может. Это и настораживает: поймет ли, в чем нужда к нему? Беда же в том, если он не поймет, больше не к кому обратиться во всем мире.
Они прибыли в Путней — пригород Лондона, где жил Герцен, и уже подошли к его дому, который стоял в глубине небольшого сада, когда с ними поравнялся кэб и из него вышел высокий чернобородый человек в черной шляпе и длинном черном плаще.
— Саффи! — обрадовался Герцен и объяснил: — Саффи товарищ и единомышленник Мадзини. Знакомьтесь.
Уловив русскую речь, Саффи улыбнулся, спросил по-итальянски:
— Новый гость из России?
— Нет, на этот раз из Италии. Синьор — русский художник, живущий в Риме.
— Ах, так? Вы любите Италию, синьор художник? Вы должны знать, Италия будет свободной. Вы полагали, мы побеждены?.. Занимается заря новой борьбы. Если бы от Италии не осталось ничего, кроме скал и пепла, то и тогда из этих скал и пепла раздавался бы призыв к борьбе.
Александр Андреевич подал руку незнакомцу, и тотчас он показался ему не таким уж незнакомцем: где-то видел этого человека.
— Нет ничего выше свободной Италии, — сказал с чувством Саффи, поднимая брови, и Александр Андреевич узнал его: это был тот самый проповедник, с которым ему однажды пришлось ехать в Неаполь.
— Вы меня не помните? Впрочем, столько лет, столько событий… мы ехали однажды в дилижансе.
Саффи всмотрелся.
— Нет, не помню.
Александр Андреевич облегченно вздохнул. Он просил Герцена свести его с Мадзини, а того не оказалось в Лондоне, но это даже лучше, что не Мадзини, а старый знакомый ему встретился. Тут можно сразу приступить к делу, самому важному и необходимому теперь. Он заговорил с ними, едва вошли в калитку, благо возле дома оказалась беседка, увитая плющом. Сразу даже лучше: как с моста в воду.
— Александр Иванович, и вы, синьор Саффи, подождите минуту… Вот с чем я приехал к вам, Александр Иванович, открою вам свою тайну: я утратил религиозную веру, которая давала мне силы работать картину. Теперь нет этой веры. Я ведь пережил сорок восьмой год. Теперь у меня глаза раскрылись. Я увидел, что всякий народ и всякая историческая эпоха сообщают небу свои нравы и обычаи, что небо таково, каким хотим его мы видеть. Но если нет неба, то есть бога, стало быть, живописное искусство должно теперь получить новое направление, новые горизонты. Я все последние десять лет неустанно искал это направление. Есть у меня кое-какие работы, но я не знаю: то ли это, что нужно людям… Укажите мне идеалы, символы нового искусства. Вот зачем я приехал к вам, зачем хотел видеть вас и Мадзини.
Александр Андреевич затеребил бороду. Герцен удивленно, очень удивленно смотрел на своего гостя.
— Вот вы как? Вот на что ушли ваши десять лет! Стало, не потеряли вы их бесполезно. Да вот мы у Саффи спросим, что он думает об идеалах нового искусства…
Саффи свел брови:
— Синьор художник — мыслящий человек. Это прекрасно. Нам предстоит борьба. Новое искусство не может быть в стороне от борьбы, оно должно позвать к борьбе.
«Только бы не окончилось общими словами, — испугался Александр Андреевич, — надо им поточнее сказать, чего хочу».
— У художника много задач, — сказал он, — если у него за плечами косная академическая школа, ему нелегко избавиться от образов и сюжетов старой школы. Дайте мне сюжеты и образы нового искусства, чтобы я мог касаться главного, самого важного, что нужно людям.
Герцен обнял его, потом отпустил, потом негромко, а волнением, сказал:
— Дорогой Александр Андреевич, вот что я скажу вам. Вот что скажу! Вам надо в Россию ехать. Посмотреть ее жизнь, ее страдания, ее боли. Я не могу в нее вернуться ни при каком царствовании, а вы можете и должны. Россия вам подскажет образы и сюжеты{88}, подскажет, что писать в первую очередь. Чем глубже вживетесь в современность, тем быстрее отыщете цель. Художник, как и всякий другой деятель, должен работать в котле событий.
— В котле событий…
В голосе Герцена столько убежденности, не поверить ему нельзя.
— Папа́ приехал! Здравствуй, папа́, — неожиданно раздались возле беседки детские голоса. — Мы ждем тебя, папа́!
Александр Андреевич увидел двух девочек в белых платьицах. Одной было лет десять, другой — двенадцать — тринадцать. Герцен отозвался:
— Сейчас идем.
