Грунтовка закончилась, они выехали на шоссе. Дорога стала твердой, и можно было ехать быстрее, но они все равно двигались слишком медленно. Вот когда тетя так ездит, бабушка на нее ругается: «Чего опять тормозишь, мы так до вечера не доедем», но на чужую маму Гриша постеснялся ругаться. Интересно, обнаружили ли уже его отсутствие. Наверняка обнаружили. Наверное, дома разнос будет. С другой стороны, если он докажет, что Тамара жива и здорова, а может, и старая Анна жива и здорова, родители, наоборот, обрадуются и не будут ругаться. Может, отец даже скажет: «Ну ты даешь!» — со своей интонацией, когда он чем-то очень доволен. Иногда он говорит «ну ты даешь» в другом смысле, но и интонация тогда другая.
— Отец твой с дядей в городе работают, да? Не скучаешь?
— Немного скучаю. Раньше они меньше работали, клево было. Мы на охоту вместе ходили, а в этом году ни разу еще не охотились.
— На охоту? Ты тоже ходил?
— Конечно!
Мама Анки смотрела на Гришу в зеркало заднего вида со странным выражением лица.
— С ума сойти. Я вот мясо не ем, даже представить не могу, как это — убить живое существо.
— В лесу без мяса не прожить, — сказал Гриша. — Рыба еще есть, но одной рыбой тоже не проживешь. Еще ягоды, грибы. Мы летом ягоды и грибы собирали и в погребе хранили. Но без мяса все равно плохо будет. И мы иногда ездили в деревню, продавали мясо и покупали картошку, морковку, молоко и еще что нужно. На рыбу и ягоды мы бы все это не смогли покупать. А тетя однажды выменяла кусок кабанятины на духи, бабушка так ругалась.
— С ума сойти, — повторила женщина.
Гриша понял, что ей нравится рассказ, и продолжил:
— Я однажды сам оленя застрелил. Жалко его было, конечно, но папа сказал, что мне нужно учиться стрелять. Я ружье не мог удержать, маленький еще был, он придерживал ружье, а я целился и стрелял. Точно в голову ему попал, олень сразу умер, не мучился. А сейчас я еще лучше стреляю и ружье могу сам держать.
— Как жалко оленя, — расстроилась Анка, — бедный олень.
— Жалко. Ну что поделать, — сказал Гриша, — жить как-то надо.
Машин становилось все больше. На горизонте появились трубы, в небо из них поднимались клубы пара — очертания города. Лес прерывался на огромные незасеянные поля с низкой травой с проплешинами, на пыльных обочинах стояли придорожные кафе, автомойки, шиномонтажки, шашлычные, парковки с гигантскими фурами. Гриша прилип к окну.
— Слушай, я не знаю, корректно ли об этом спрашивать, но мне давно интересно: а где твоя мама?
Настроение сразу же испортилось.
— Умерла, — коротко ответил Гриша.
— Извини, — сказала женщина, напомнив интонацией Анку. — Не знала. Могла бы и догадаться, конечно, вот я дура. Не хотела тебя расстроить.
Гриша вздохнул.
— Мама все хотела в город переехать. Говорила даже, что меня заберет и уедет, что ей надоело так жить, но бабушка говорила, что нельзя уезжать, что в городах грязь и толпы, и вообще опасно. Они ругались все время. А потом мама Танечку родила и заболела.
— Серьезно заболела?
— Да, очень. Ей так больно было, она плакала все время и мучилась. Тетя — врач отличный, лучше любого городского врача, но даже она сказала, что помочь не может, что срочно в больницу надо. Отец с дядей сделали носилки и понесли ее, но потом вернулись с носилками и сказали, что она по дороге умерла. Я подошел, а она лежала и не шевелилась, не говорила ничего уже.
— Господи, — сказала мама Анки, — какой ужас. Мне так жаль.
Гриша посмотрел в окно, они проезжали мост над бурлящей водой. Внизу в оранжевых надутых жилетах на байдарке люди проходили порог. С берега их фотографировали другие люди, уже без жилетов. Защипало в глазах.
— А почему вы скорую не вызвали? Извини, что я спрашиваю.
— Не проехала бы скорая. Как она проедет в лес? Там до машины идти нужно было долго, вот ее отец с дядей и несли. А потом тетя сказала, что она умерла, мы ее похоронили. Бабушка тогда очень грустной стала, целыми днями смотрела в одну точку и молчала. Иногда вообще с кровати не вставала. Проснется и лежит, смотрит в стену. Я боялся, вдруг она тоже заболела и умрет. А потом бабушка сказала, что согласна переехать. Мы до лета еще в том доме прожили и переехали.
За окном мелькнула табличка. Машин стало совсем много, появились светофоры, высокие дома, по тротуарам шли люди. Они приехали.
Самым классным местом в городе был торговый центр. Там были разноцветные витрины, ярко одетые люди, киоски с едой, лотки с мороженым и особый запах, который Гриша называл запахом города. Он был в полном восторге, как всегда по приезде в город, но старался по сторонам особо не глазеть — Анка-то, наверное, у себя в Москве каждый день бывает в таких местах.
— Два билета на «Мой сосед — инопланетянин — 3», — сказала мама Анки и мгновенно заплатила.
Гриша вдруг понял, что у него совсем нет денег и что весь план может разрушиться, когда они не смогут заплатить за билеты на автобус, но мама дала Анке немного денег и сказала, что это на всякий случай.
