— О, Фергус, нет… ты
Но мальчик упрямо шел дальше, страх затмил его рассудок, храбрость и чувство чести ослепило его, и, к ужасу Кайлена, он не слышал страшных слов своего многолетнего друга.
И Кайлен понял, что очень скоро все на берегу узнают, что пороги и быстрое течение — иллюзия. Вот тогда больше не будет убежища для мальчика и безопасного места для духа девочки, которая однажды сможет вернуть дух жизни народу, такому же далекому и чужому для Кайлена, как и его собственный.
И, тем не менее, остановить его… неужели ему придется разорвать себе сердце и душу и пожертвовать другом ради свободы? Но даже и тогда все будет возможно. Но как может Кайлен спастись, не используя это самое копье, символ мира и сострадания, символ всего, что может сделать нацию великой в другие, более счастливые времена?
И как только он подумал об этом, в его сознании опять возникли отчетливые образы — убийство, бегство, хладнокровный убийца плачущей девочки, мужчина, дорого заплативший за свое преступление, человек, которого угрызения совести и осознание красоты той, кого он убил, превратили из наемника в стража. Он убежал с копьем, создав в уме легенду о сверхъестественном существе в наконечнике. Но там нет никакой магии, сообразил Кайлен. Копье — холодное, смертельное оружие — было всем, что осталось от нее. Именно рогатый человек являлся угрозой для тех, кто преследовал его, человек с памятью, которую надо было уничтожить. Сейчас он мертв, и оружие стало простым оружием. Будет оно уничтожено или нет, это не изменит память о Рианне в далекой земле. Это копье или другое, какая разница, а вот слова, легенда — это действительно важно.
Достаточно взрослый, чтобы осознать эту простую правду, Кайлен был слишком молод, чтобы сообразить — чем проще символ, тем лучше он служит иллюзии надежды. Он швырнул копье на другой берег и равнодушно смотрел, как чужеземцы уничтожают его. К тому времени, когда Фергус, с сияющим лицом, вышел на ближайший берег, чужаки уже ушли.
Кайлен отвернулся от своего друга и спокойно пошел от реки.
Все знаки говорят о том, что долгая зима идет к концу. Огромное пространство тундры, странного голубоватого оттенка, все еще мерцает и дрожит под кусачими ветрами раннего утра. Тем не менее на юге, ниже вспухшего холма с глубоким озером посреди, Пупа, уже видны признаки зелени. Я уверен, что свежая и энергичная трава уже начала распространяться по земле. С мой постоянной точки зрения трудно смотреть далеко на юг, но иногда запах новых лугов и цветов сменяет холодный и жалящий зимний ветер и вонь тундры.
И мне не так холодно.
День разгорается, и тундра слегка подсыхает. Ее скользкий блеск тает, и я представляю себе, что воздух наполнен жужжанием и гулом насекомых. Озеро, однако, остается полным. Я бросил игру — попытки осушить его. Вода богатая и застоявшаяся. Я не могу видеть достаточно ясно, но я представляю себе густую, изобилующую паразитами зелень, которая кормится медлительной и мертвой жизнью, падающей в мрачные глубины озера. И, как доказательство приближающейся весны, на его краях ростут тростники. Опять, мне тяжело видеть детали, но их крошечную поросль трудно не заметить, и ветер из северных пещер хватает и дико трясет высокие головки тростника.
Я подозреваю, что мигрирующая птица-жизнь уже поселилась на берегах озера. Если бы я увидел ее, то, конечно, не сомневался бы. Однако кое-что не вызывает сомнений: я чувствую темное движение на просторах тундры, в маленьких долинах между Грудными холмами. Это ближе к моей точке наблюдения, и здесь моя лупа более эффективна: я могу точно сказать, что от земли
Начали появляться первые леса, которые принесли с собой странное чувство боли и новое ощущение времени. Я осознал, как долго жил по времени пустых равнин; столетия тишины, только шум ветра и шелест воды. Как медленно текло время, следуя за уходом льда с севера земли. Застоявшееся время, чем-то похожее на застоявшуюся воду на торфяных болотах. Приостановленное время. От восхода солнца до восхода луны, земля шептала и вздрагивала, высыхала и опять становилась мокрой, но ничего не менялось. Готовая вырваться наружу жизнь лесов спала под кожей земли, клетки были спокойны, как болото.
