Джеймс на замечание кузена тоже не ответил. Дышал по-прежнему тяжело, на щеке запеклась неровными полосами натекшая из-под белого парика кровь, и темные ресницы то и дело начинали откровенно трепетать, как у готовой сомлеть на жаре девицы. Да еще и так часто, словно перед глазами у него плясали упорно непроходящие пятна. Но на ногах он стоял твердо и от попытки поддержать только отмахнулся. Катрин сделала вид, что ноги не держат уже ее — ах, сколько крови, мне дурно, капитан! — и понадеялась, что коммодор Далтон в виду своего высокомерия не заметит следов пороха на ее амазонке.
— Ах, какое грандиозное сражение, — хлопала белесыми ресницами дражайшая Туссент, ничего в морских боях не смыслившая. Катрин, впрочем, не стала бы отрицать даже в мыслях, что бой вышел страшный, поскольку капитан «Разящего» свое дело знал. И получше ее соотечественников. Шпага и вовсе казалась продолжением его руки, свистя в воздухе смертоносным жалом и вызывая у Катрин совершенно детский, несмотря на хлещущую при каждом ударе кровь, откровенный восторг пополам с нешуточной завистью. От пистолетов-то в абордаже толку немного.
— Могло быть и грандиознее, — вполголоса фыркнул капитан Хагторп, явно намекая на вялое участие в этом сражении «Герцогини», и добавил, понизив голос еще сильнее. — Ты бы встал что ли поближе к фальшборту, а? А то дамы еще смутятся, если тебя вывернет прямо на палубу и прямо у них на глазах.
— Я в порядке, — ответил Джеймс одними губами, но бледное лицо явно говорило об обратном. — В голове только звенит.
— О том и речь, — хмыкнул Хагторп и изобразил вежливую улыбку, заслышав следующую фразу коммодора. — О, нет, увольте. У меня пробоина по левому борту, да еще и над самой ватерлинией, так что пировать, господа, вам придется без меня. А я тем временем буду пытаться не пойти ко дну.
Шутил, конечно же, и у Джеймса на мгновение дернулся в улыбке край рта. А затем отчетливо задрожала рука. Катрин выругалась в мыслях и сжала его ладонь еще сильнее. Говорила же — дай хирургу осмотреть, прежде чем сбегать на борт «Герцогини». Но от этой просьбы Джеймс тоже отмахнулся со словами, что у хирурга и без того хватает забот после боя, а будь у капитана проломлен череп, он бы это и без чужой помощи заметил.
— А вы, мадам, — вспомнил о ее скромной персоне капитан Леклерк, — надеюсь, не покинете нас так скоро?
Наверняка жаждал похвастаться своими подвигами, убежденный, что дама просидела весь бой в каюте, попискивая от страха и зажимая уши от постоянных пушечных залпов. Мужчины!
— Прошу меня извинить, месье. Я что-то… притомилась в свете такого насыщенного дня.
Какие уж тут пиры и прочие увеселения, когда его уже отчетливо шатает и отнюдь не от корабельной качки. Да и гарью от нее самой, небось, несет за милю. На палубе, под порывами ветра, еще не так чувствуется, а вот в закрытой кают-компании то еще амбре будет. А у нее и без того… хватает позорных пятен на репутации.
— Не смеем настаивать, мадам, — обернулся коммодор Далтон, и она пожалела, что не успела отвести взгляд. Слова ему были ненужны: в голубых глазах отчетливо читалась вполне ожидаемая для человека его звания и положения мысль.
Я знаю, чем такие женщины, как ты, привлекают мужчин. Как знаю и то, насколько недолговечны подобные увлечения.
Катрин промолчала и лишь подняла уголки губ, выражая свой нехитрый ответ в кривоватой улыбке.
Идите к дьяволу, коммодор.
Джеймс этого обмена завуалированными оскорблениями, кажется, вообще не заметил. Был слишком сосредоточен на том, чтобы держать спину прямо, пока над головой у него светило яркое желтое солнце. И бессильно прислонился плечом к стене каюты, закрыв глаза и откинув голову назад, едва за спиной захлопнулась дверь.
— Что такое? — не на шутку испугалась Катрин, напряженно вглядываясь в его лицо. И на какой из палуб, спрашивается, теперь искать хирурга?
— Ничего… Просто голова… закружилась.
Ну-ну.
До постели он, впрочем, добрался сам. Сел, вытянув ноги в высоких черных сапогах и оперевшись руками на самый край кровати, вновь прикрыл глаза и медленно выдохнул. Катрин осторожно сняла с него шляпу с париком — на плечи в синем мундире упали волнистые темные волосы, и пара мокрых от крови прядей прилипла к щеке, — плеснула водой из кувшина на белый хлопковый платок, и на нем мгновенно расплылось неровное красное пятно.
— Так не больно?
— Нет.
— Хорошо. Сиди смирно.
Он, впрочем, и не собирался двигаться — даже поворачивать голову, не то, что вскакивать на ноги и носиться по всему кораблю, — слишком сосредоточенный на собственных — медленных и размеренных — вдохах и выдохах.
— Царапина, — наконец резюмировала Катрин и плеснула на платок еще воды, чтобы стереть кровь с лица и шеи. Лежащий на краю постели белый шейный платок, кажется, был безнадежно испорчен. — Уже и кровь остановилась.
— У тебя руки дрожат, — неожиданно заметил Джеймс и поднял на нее глаза.
— Есть причина, — согласилась Катрин суше, чем хотела. — Не каждый день у меня на глазах мужчин головой о фальшборт бьют.