– Нет. Кто-то из вышестоящего начальства. После третьего убийства сочли, что мои заключения уже… устарели.
– А меня они интересуют.
Повисло молчание. Левель размышлял. Стоит ли говорить по телефону с этой незнакомкой? А что, если это удастся обернуть в свою пользу? Вдруг его снова подключат к расследованию? Она сыграла на его тщеславии:
– Я слежу за расследованием с самого начала. Побывала на двух из трех мест преступления. И я знаю, что только судебный психолог поможет нам разобраться в этом деле. Здесь мы столкнулись с чем-то совершенно непостижимым.
– Вы сами это сказали, – усмехнулся Левель.
– Взять хотя бы кровавые надписи.
– Они были и на третьем месте преступления?
– Да, те же самые.
– И он использовал те же материалы?
– На этот раз он добавил околоплодную жидкость. Похищенную из лаборатории Павуа.
– Я так и знал.
– Почему?
– Место он выбирает не наугад. Ему нужна не столько определенная жертва, сколько обстановка. Контекст. Вот почему он каждый раз там что-то крадет. Эта лаборатория – настоящий храм плодородия. Насколько мне известно, место третьего преступления связано с первобытной эпохой. Все это взаимосвязано.
– Пожалуйста, поподробнее.
– Каждое убийство представляет собой жертвоприношение. Жизнь жертвы – дар, приносимый таинственному божеству. Акт каннибализма здесь также играет роль. Он возрождает того, кто его совершает. Ритуал строится на таких понятиях, как жизненная сила или женская матка.
– А что вы скажете о психологическом профиле убийцы?
– Это одновременно и психопат, холодный, асоциальный, владеющий собой, и психотик, подверженный… припадкам, во время которых он полностью теряет над собой контроль.
Жанна вспомнила Хоакина. И тот металлический голос.
– По-вашему, он может страдать раздвоением личности?
– Это слово применяют к месту и не к месту. Если вы говорите о шизофрении, я бы сказал, что нет. Но он определенно страдает расщеплением. Какая-то часть его личности ему не подвластна.
Над этим Жанне еще предстояло подумать. Хоакин был подвержен приступам, о которых он не помнил. Но в таком случае кто планировал убийства? Кто готовил место
Она вспомнила диагноз Феро – аутизм. И упомянула это отклонение.
– Чепуха, – не задумываясь отрезал Левель. – Для аутизма характерно полное отрицание внешнего мира. По-древнегречески autos означает «сам». Но хотите вы того или нет, убийство предполагает признание другого человека. К тому же аутист недостаточно организован, чтобы подготовить что-либо подобное. Несмотря на распространенный в народе миф о «гениальных аутистах», большинство из них страдает выраженной задержкой в умственном развитии.
– Вы говорили о расщеплении. А не может убийца, с одной стороны, быть здравомыслящим человеком, организатором, а с другой – аутистом, карающей дланью?
– Аутизм – это не патология, поражающая лишь часть мозга. Это системное расстройство, понимаете?
Жанна согласилась. В психологическом профиле Хоакина что-то не сходилось. Она попрощалась с психологом и отсоединилась. Через несколько секунд у нее в кармане пиджака зазвонил мобильный.
– Это Эмманюэль. – У Жанны полегчало на душе. – Только что прочитал «Монд». Что за история с пожаром?
Жанна взглянула на часы. 15.30. Значит, в «Монде» за вторник вышла первая статья, посвященная событиям на улице Монсе. Она вкратце описала вчерашнюю безумную ночь. Звонок Тэна. Огненный ад. Свою попытку спасти друга…
– Тут есть какая-то связь с тем делом, о котором ты говорила в субботу?
– Самая прямая.
– Твои подозрения подтвердились?
– Это уже не подозрения, а факты.
– Думаешь, дело поручат тебе?
– Нет. Но я сделаю то, что должна.
– Будь осторожна, Жанна.
– В каком смысле?
– Во всех. Если это был поджог, убийца снова, не раздумывая, уничтожит любого, кто сумеет к нему подобраться. С другой стороны, ты не можешь вести расследование в одиночку, без полномочий. Не говоря уж о разборках с начальством. Никто тебе не позволит заниматься самодеятельностью.
– Я буду держать тебя в курсе.
– Удачи, детка.
Жанна отключилась и подумала об Антуане Феро. Не то чтобы она ждала от него звонка. Психоаналитик в бегах. Он не позвонит. Да он и не знает, что она – следственный судья и единственный человек в Париже, который может ему помочь.
Снова зазвонил телефон. Но не сотовый, а городской.
– Жанна?
– Я.
Она уже узнала голос «Председателя». Председателя Нантерского суда.
– Жду тебя в моем кабинете. Немедленно. Можешь не обращаться к секретарше.
Председателя трудно было назвать представительным. Тот, кто твердой рукой правил Нантерским судом и чье понимание французского правосудия было законом для одного из крупнейших департаментов Иль-де-Франс, выглядел настоящим уродцем. Маленький, тщедушный, сухонький, он едва был виден из-за письменного стола и буквально утопал в своем кресле. Чем-то он напоминал жителей Помпеи, погребенных под слоем пепла после извержения Везувия: плешивый, поседевший и сморщенный.
