Лес Мифаго. Лавондисс полностью

— Вот та, которую я люблю, — улыбнулась Таллис и пропела «тра-ла-лаад», ударяя ногой по воде.

Мистер Уильямс засмеялся и хрипло повторил «да-да-даад».

— Она называется «Богач и Лазарь», — сказал он. — Замечательная народная песня. Однако твой вариант… — Он нахмурился, а потом попросил Таллис напеть мелодию опять. Послушав, он сказал: — Звучит более старомодно, верно? Проще. Очень привлекательно. И тем не менее это, безусловно, «Богач и Лазарь». — Он лучезарно посмотрел на нее. А потом подмигнул и так смешно поднял брови, что Таллис невольно засмеялась, как и два дня назад, когда она впервые повстречала его.

— Я не хочу хвастаться, — прошептал он, — но однажды я написал музыкальное произведение, основанное на этой народной балладе.

— Но не это же, — прошептала в ответ Таллис.

— Боюсь, именно его. В свое время я сделал много чего…

Они стояли среди зарослей ольхи, склонившейся над широкой речкой, которую Таллис называла Ручей Охотника. Речка вытекала из Райхоупского леса и, петляя между полями и рощами, текла в сторону Теневого Холма, где исчезала в земле.

Сам Райхоупский лес виднелся вдали: плотное переплетение летней зелени, поднимавшееся из желто-красных кустарников. Деревья казались гигантскими, а полог над ними — непроницаемым. Одной стороной огромный непроходимый лес тянулся к холму; другая терялась в живых изгородях, торчавших из него как ноги.

Мистер Уильямс положил руку на плечо Таллис:

— Быть может, я могу пойти с тобой?

Таллис покачала головой и пошла вдоль Ручья Охотника к тому месту, где впервые повстречала мистера Уильямса — к высокому, сожженному молнией дубу, одиноко стоявшему посреди поля, в стороне от плотной ограды из деревьев. Ствол дерева, почти мертвый, был расколот посередине и образовывал что-то вроде узкого стула.

— Старый Друг, — сказала Таллис, как нечто само собой разумеющееся. — Я часто прихожу сюда, подумать.

— Прекрасное имя, — сказал мистер Уильямс, — но немного прозаичное.

— Имена есть имена, — заметила Таллис. — Они существуют. И люди находят их. Но они не изменяют их. Не могут.

— Вот тут, — тихо сказал мистер Уильямс, — я с тобой не согласен.

— Как только имя найдено, его невозможно изменить, — запротестовала Таллис.

— Можно.

Она посмотрела на него:

— Ты можешь изменить мелодию?

— Если захочу.

— Но тогда… тогда это не мелодия, — слегка смущенно сказала она. — Мелодию рождает только первое вдохновение!

— Неужели?

— Я не пытаюсь спорить, — тихо сказала Таллис. — Ну, просто… если ты с самого начала не воспринимаешь имя как дар — или изменяешь то, что услышала или узнала, — разве тогда оно не становится слабым?

— Почему? — так же тихо спросил мистер Уильямс. — Ты сама говорила, что дар — это не то, что слышишь или узнаешь… дар — способность слышать и узнавать. Вещи становятся твоими с того мгновения, как они пришли к тебе, и ты в состоянии сделать из них мелодию, вазу, картину… все, что угодно, потому что они стали твоими. Это то, что я делаю с моей музыкой.

— И то, что я делаю со своими историями, по твоим словам, — заметила Таллис. — Но… — она заколебалась, — но мои истории — они настоящие. Если я изменю их… они превратятся… в ничто. В детские сказки. Верно?

Мистер Уильямс посмотрел на летние поля, на заросший деревьями земляной вал на Барроу-Хилл и покачал головой.

— Не знаю, — сказал он. — Однако, по-моему, в том, что ты называешь детскими сказками, есть много правды.

Он опять посмотрел на нее, улыбнулся и облокотился на расколотый ствол Старого Друга; в его глазах заплясали веселые искорки.

— Говоря об историях, — сказал он, — и особенно о Старом Запретном Месте…

И, едва сообразив, что сказал, тут же шлепнул себя по губам:

— Ради бога, извини.

Таллис округлила глаза и покорно вздохнула.

— И что с историей о нем? Ты обещала рассказать ее два дня назад…

— Только один.

— Хорошо, один. Но я бы очень хотел услышать его перед тем, как…

Он замолчал и нерешительно посмотрел на девочку. Он подозревал, что она не обрадуется его словам.

— Перед тем, как что? — озабоченно спросила Таллис.

— Перед тем как мне придется уехать, — тихо ответил мистер Уильямс.

— Ты хочешь уехать? — пораженно спросила Таллис.

— Я должен, — ответил он, виновато пожав плечами.

— Куда?

— В одно очень важное для меня место. И мне предстоит долгий путь.

Какое-то время она молчала, потом ее глаза слегка затуманились.

— Куда именно?

— Домой, — ответил он. — Туда, где я живу. В сказочное место, которое называется Доркинг. — Он улыбнулся. — Туда, где я работаю. Я должен работать.

— Но разве ты не на пенсии? — печально спросила Таллис.

Мистер Уильямс засмеялся:

— Бог с тобой, композиторы не выходят на пенсию.

— Почему? Ты же очень старый.

— Всего двадцать шесть! — возразил мистер Уильямс, поглядев на дерево.

— Восемьдесят четыре!

Он мгновенно перевел на нее взгляд.

— Кто-то рассказал тебе, — с подозрением сказал он. — Ты не могла угадать так точно. Но все равно композиторы не выходят на пенсию.

— Почему?

— Потому что музыка… она продолжает приходить.

— О. Поняла…