Лес Мифаго. Лавондисс полностью

— Рад, что ты поняла. Вот почему я должен ехать домой. Я вообще не должен быть здесь. Никто не знает, что я здесь. И мне нужно дать отдохнуть больным ногам. Вот почему я хочу, чтобы ты сдержала свое обещание и рассказала мне об… — Он вовремя оборвал себя. — Расскажи мне об этом странном месте, которое такое старое и такое запретное. Расскажи мне о СЗМ.

Таллис озадаченно посмотрела на него:

— Но эта история еще не кончилась. На самом деле она только началась. И я знаю из нее всего несколько кусочков.

— Тогда расскажи эти кусочки мне. Сейчас. Ты обещала. А обещание — это долг, который надо платить.

Лицо Таллис — прекрасное, веснушчатое и полное печали — на мгновение стало детским, карие глаза сверкнули. Потом она моргнула и улыбнулась, ребенок исчез, вернулась озорная и почти взрослая девушка.

— Ну хорошо. Садись на Старого Друга. Вот так… Начали. Тебе удобно?

Мистер Уильямс поерзал в объятиях дерева и честно объявил:

— Нет.

— Хорошо, — сказала Таллис. — Тогда я начинаю. И не прерывай меня! — резко добавила она.

— Я даже дышать не буду, — пообещал он.

Она отвернулась, потом опять медленно повернулась к нему, выразительно посмотрела и слегка приподняла руки, как бы подчеркивая свои слова.

— Однажды, — начала она, — жили-были три брата…

— Не очень оригинально, — с улыбкой пробормотал мистер Уильямс.

— Не прерывай меня! — резко сказала она. — Правило. Ты обещал.

— Извини.

— Если ты прервешь меня в критической точке, то можешь изменить всю историю. И это закончится катастрофой.

— Для кого?

— Для них! Этих людей. Теперь молчи, и я расскажу тебе все, что знаю о Старом Запр… о СЗМ.

— Весь внимание.

— Однажды, — опять начала она, — жили-были три брата, сыновья великого короля. Они жили в большой крепости, и король их очень любил. И королева тоже. Но друг друга король и королева не любили, и король запер ее в высокой башне, возвышавшейся над огромной северной стеной…

— Очень знакомо, — озорно прервал ее мистер Уильямс. Таллис посмотрела на него. — И сыновей звали Ричард, Джеффри и Иоанн Безземельный? Не говорим ли мы о Генрихе Втором и Элеоноре Аквитанской?

— Нет! — громко объявила Таллис.

— О, моя ошибка[36]. Продолжай.

Она глубоко вздохнула.

— Первого сына, — сказала она, многозначительно поглядев на своего слушателя, — звали Мордред…

— А. Хмм.

— На языке короля, очень старом, это имя означало «Мальчик, который будет Путешествовать». Второго сына звали Артур…

— Еще один старый друг.

— Что, — яростно сказала Таллис, — на том же самом забытом языке означает «Мальчик, который будет Побеждать». Третьего сына, младшего, звали Скатах…

— Ты упомянула нового мальчика.

— …чье имя означает «Мальчик, который будет Отмечен». Эти три сына были искусны во всех делах…

— О, дорогая, — сказал мистер Уильямс. — Как скучно. А не было ли у них какой-нибудь дочки?

Таллис едва не закричала на нетерпеливого человека, сидевшего на дереве. Но потом смутилась и пожала плечами:

— Может быть. Я еще дойду до этого, позже. А сейчас не вмешивайся!

— Извини, — опять сказал он, успокаивающе подняв руки.

— Три сына были искусны в сражениях, охоте, играх и музыке. И, — сказала она, — они очень любили свою маленькую сестренку. Хотя у нее есть своя отдельная история. — Она резко посмотрела на него.

— Но по меньшей мере мы знаем, что сестра есть.

— Да!

— И братья любили ее.

— Да. Разными путями.

— Ага. И какими?

— Мистер Уильямс!

— Но это может быть важно…

— Мистер Уильямс! Я пытаюсь рассказать историю тебе!

— Извини, — сказал он в третий раз самым примирительным тоном.

Девочка, немного поворчав, опять погрузилась в свои мысли. Потом подняла руки, призывая к полному молчанию.

И тут ее лицо внезапно побелело; она вздрогнула и резко изменилась, как и день назад. Именно этого он ждал и наклонился вперед, с тревогой и любопытством. Одержимость девушки — или то, что он принял за одержимость, — волновала его не меньше, чем раньше, но сейчас вмешиваться было бесполезно. Таллис покачивалась и выглядела такой больной и изнуренной, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. Но стояла, глядя неизвестно куда прямо через человека, сидевшего перед ней. Ее длинные рыжие волосы развевались под неощутимым ветром. А воздух вокруг нее — и мистера Уильямса — слегка похолодел. Мистер Уильямс нашел только одно слово, чтобы описать это изменение: жуть. Чем бы она ни была одержима, ей это не вредило — как не повредило вчера, — но полностью изменяло. Голос оставался тем же самым, но сама она становилась другой и говорила не своим обычным языком — впрочем, достаточно изощренным для ее возраста, — а ощутимо архаическим.

Он услышал легкий шелест в кустах за собой и неловко изогнулся, пытаясь посмотреть себе за спину. И на мгновение ему показалось, что он видит фигуру в капюшоне с белым бесстрастным лицом. На солнце набежало облачко, стало слегка темнее, и фигура с лицом из дерева растаяла в воздухе.

Мистер Уильямс повернулся к Таллис, затаив дыхание и трясясь от возбуждения; он знал, что происходит нечто, не поддающееся рациональному объяснению.

И Таллис опять начала рассказывать историю…