Лес Мифаго. Лавондисс полностью

Я даже не заметил, как она оказалась среди нас; стройная фигурка, темный силуэт на фоне кольца горящих факелов. Она касалась уха, глаза и рта каждого взрослого, а некоторым давала маленькую изогнутую веточку; большинство почтительно держало их в руках, однако два-три шамига вырыли ямку у ног и похоронили подарок в ней.

Потом Кушар уселась на корточки рядом с нами и внимательно оглядела нас. Все ее тело и лицо — даже зубы! — были зелеными; только глаза окружали тонкие красные и черные круги, нарисованные охрой. И длинные, тщательно расчесанные волосы сохранили природный черный цвет. Очень тонкие руки и ноги, и очень маленькие груди — скорее пупырышки. И никаких волос на теле. Я чувствовал, что ей лет десять-двенадцать, но узнать, так ли это, было невозможно.

Она говорила с нами, мы отвечали по-английски. Ее темные глаза, сверкавшие в свете факелов, глядели больше на меня, чем на Китона, и палочку она дала мне. Я поцеловал Кушар, она засмеялась и нежно пожала мою руку.

Принесли два факела и воткнули по обе стороны от нее. Она уселась поудобнее, взглянула на меня и заговорила. Все шамига повернулись к нам. Девушка — ее действительно звали Кушар? или кушар означает жизнеголос? — закрыла глаза и заговорила, по-моему, лишь слегка громче, чем обычно.

Слова текли с ее языка, красивые, свистящие, непонятные. Китон недоуменно посмотрел на меня; я только пожал плечами. Прошла минута, и я прошептал:

— Мой отец мог понимать что-то…

Больше я не успел сказать ни слова: Дариум резко посмотрел на меня, наклонился ко мне и сердито вытянул руку. В значении жеста усомниться было невозможно: «Молчи!»

Кушар продолжала говорить с закрытыми глазами, не обращая ни на что внимания. И я начал понимать журчание реки, треск факелов и шелест страны леса. И едва не подпрыгнул, когда девочка сказала:

— Ус гуериг! Ус гуериг!

— Ус гуериг! — громко повторил я. — Расскажи мне о нем.

Глаза девочки открылись. Она перестала говорить, на ее лице отразилось изумление. Остальные шамига тоже были потрясены. Они заволновались и зашептались, а Дариум что-то громко раздраженно сказал.

— Прошу прощения, — тихо сказал я, в упор посмотрел на него, потом на девочку.

«…она рассказывает истории, закрыв глаза, чтобы улыбки или хмурые взгляды слушателей не „изменили вид“ героев».

Эти слова из письма отца Уинн-Джонсу всплыли у меня в сознании. Я виновато спросил себя, не изменил ли я что-нибудь в критический момент, и что, если теперь история никогда не будет такой же.

Кушар продолжала глядеть на меня, ее нижняя губа слегка вздрагивала. Мне показалось, что в ее глазах на мгновение сверкнули слезы, но тут же ее взгляд опять прояснился. Китон молчал, но держал руку в кармане, в том самом, в котором носил пистолет.

— Теперь я знаю, кто ты, — сказала Кушар.

Я растерялся и не сразу сообразил, что сказать, но потом выдавил из себя:

— Я еще раз прошу прощения.

— И я, — сказала она. — Но ничего плохого не произошло. История не изменилась. Но я не сразу узнала тебя.

— Не уверен, что понимаю, о чем речь… — начал я.

Китон очень странно посмотрел на нас.

— Что ты не понимаешь? — спросил он.

— Что она имеет в виду…

Он нахмурился.

— Ты понимаешь ее слова?

Я изумленно посмотрел на него.

— А ты нет?

— Я не знаю язык.

Шамига зашипели — знак, что они требуют молчания и хотят дослушать окончание истории.

С точки зрения Китона, девушка изъяснялась на языке, на котором говорили в Британии за две тысячи лет до рождения Христа. Но я понимал ее. Не это ли имел в виду отец, когда писал о девочке с «отчетливыми медиумическими способностями»? И тем не менее, потрясенный установлением связи между нами, я перестал думать о том, что происходит. Тогда я не мог знать, какое огромное изменение произошло со мной, пока я сидел на берегу реки и слушал голос из прошлого.

— Я голос жизни этих людей, — сказала она и опять закрыла глаза. — Слушай молча. Жизнь не должна изменяться.

— Расскажи мне об ус гуериг, — попросил я.

— Сейчас жизнь Изгнанника не здесь. Я — голос только той жизни, которую вижу. Слушай!

«Изгнанник! Кристиан — Изгнанник».

И я замолчал, подчиняясь приказу, и только слушал поток историй.

Первый из ее рассказов я запомнил легко; другие уже стерлись из памяти: они мало что значили для меня и были невразумительны. Но последний меня потряс, потому что рассказывал как о Кристиане, так и о Гуивеннет.

Вот первая история: