Я родила девочку, и муж перестал меня замечать. Подарки, которые он принёс в палату, на моих глазах отправились в мусорную корзину. Красное одеяльце, плюшевый бык с колокольчиком на шее, коробка, перевязанная алым бантом. Окинув взглядом голенького младенца на пеленальном столике, Равад изменился в лице. Не сказал ни слова. Развернулся и вышел.
Комнату заполнял детский плач. Эхом отдавался в ушах. Растерянная, я смотрела на закрытую дверь и не понимала, в чём провинилась.
Ребёнок достался мне тяжело. Восемнадцать часов я мучилась в родах и едва не попала под нож хирурга. И, разрешившись от бремени, чувствовала себя не лучше. Грудь болела, каменная, переполненная молоком. Две недели мне нельзя было сидеть, а ноги со вспухшими венами отказывались держать.
Я стояла у окна и с завистью смотрела, как подъезжают к главным воротам празднично украшенные машины. Красные и оранжевые флажки рядом с зеркалами заднего вида торжественно развивались. Автомобильные дверцы распахивались перед счастливыми матерями, несущими свою главную гордость — сыновей в алых конвертах. Девочек кутали в белое и встречали с меньшим размахом. Без радостных возгласов, салютов и дымовых трубок.
Меня поздравить не пришёл никто. За пять дней, что мы с Дианой лежали в родильном доме, ни муж, ни отец, ни брат не навестили нас ни разу. Раххан я не ждала.
На следующий день после того случая в лифте она ворвалась в гостиную на улице Огненного Выбора, красная, перекошенная от ярости. Судя по сбившемуся дыханию, всю дорогу до моего дома сестра бежала, не останавливаясь. Кричать Раххан начала с порога. Орала и размахивала руками, пока не натолкнулась взглядом на мой округлившийся живот. Заметила — и резко замолчала, как будто её ударили. Смотрела долго, так, что, не выдержав, я закрылась руками от её взгляда.
Тогда Раххан подняла голову:
— Ты губишь себя. Это твой выбор. Но зачем ты тянешь на дно остальных? О чём ты думала?
— Я защищала свою семью! Своего ребёнка!
Раххан расхохоталась. Вцепилась себе в волосы, жуткая, пугающая громким неестественным смехом.
— Это была Заур. Там, в лесу, — я бросила это как вызов.
Губы сестры скривились.
— А кто такая Заур? — спросила она. — Первая женщина, виновная во всех бедах? Чудище с иголками вместо зубов и щупальцами на голове? Монстр?
— Зло, — ответила я, не раздумывая.
Раххан ткнула в меня пальцем.
— «В каждой женской душе есть лазейка для зла» — так они говорят? Но то, что для них зло, для тебя — благо.
Из родильного дома меня забирал Альб. Приехал на своём красном внедорожнике. Принёс мне коробку абрикосовых пирожных, посыпанных пудрой, а Диане — куклу. Мне нельзя было сладкое: я кормила грудью — но расплакалась, растроганная подарком. Прижимая к груди белый свёрток, забралась в машину. Позади сидела Эсса, вся в чёрном. Её молчаливое неодобрение ударило сильнее пылающего гнева Раххан. Мне оставалось лишь раз за разом убеждать себя в том, что, сломав ключ от леса, я поступила правильно.
В тайне я желала, чтобы кто-нибудь из приехавших за мной приподнял край детского одеяльца, заглянул в конверт, из любопытства, из вежливости полюбовался личиком моей спящей дочери. Но Эсса отвернулась к окну, а её муж, мой брат, стиснул кожаную обмотку руля, впился взглядом в лобовое стекло и за всю дорогу не проронил ни слова. Не повернулся к нам, даже когда пробудившаяся от тряски Диана зарыдала на весь салон. И так же молча по приезду поднялся со мной на лифте, помогая отнести сумки.
Из-за стены долетали обрывки телефонного разговора: Равад был дома, но встречать нас не вышел. Альб опустил вещи на пол рядом с дверью, а я направилась в детскую — просторную комнату, смежную с нашей спальней. В глаза бросились решётчатые боковины кроватки, сваленные в углу кучей хлама. Равад хотел собрать кроватку, пока я буду в родильном доме, но…
Руки устали. Диана хныкала и причмокивала губами — хотела есть, да и я умирала от голода. Прижимая дочку к груди, кое-как опрокинула опёртый о стену детский матрас, затем уложила на него ребёнка. Без сил рухнула рядом и расстегнула пуговицы на лифе платья. Ткань под моими пальцами была мокрой, липкой и приторно пахла молоком.
В тот день на рынке я увидела Раххан. Захотела, но побоялась окликнуть, и только крепче сжала ладошку дочери.
— Ай, больно, — скривилась Диана, отнимая у меня свою руку.
Часы на центральной башне показывали без четверти два, и золотые стрелки на циферблате ослепляли, отражая солнечный свет. Пахло перебродившим вином: фрукты, выставленные на прилавках, были не первой свежести и при такой жаре безбожно гнили.
— Мама, пойдём.
Не знаю, как долго Диана дёргала меня за руку, пытаясь привлечь внимание. Мир замер, перестал существовать, сузился до знакомой спины и каштановых волос, выгоревших на солнце.
Раххан…
