– Я действительно не знаю, но я обязательно уточню, фрау Анна. Я соболезную вам, всем сердцем. Но сейчас мне бы хотелось задать вам еще несколько вопросов. Какие вещи грузили в машину, когда вы уезжали, когда эвакуировался отдел?
– Какие вещи, о чем вы говорите, оберштурмфюрер Боэр? Погиб ваш начальник, ваш командир, а вы говорите о вещах? Что с вами, господин офицер?
– Не горячитесь так, фрау Анна, прошу вас, – примирительно заговорил Боэр. – Речь идет о вещах более важных, чем человеческая жизнь, речь идет об интересах рейха…
– Что? – вспылила Анна, чувствуя, что ее душит обида, злость, горе. – Важнее человеческой жизни? Важнее жизни моего мужа, моих детей? Вы заговариваетесь, господин офицер!
– Прошу вас, вы немецкая женщина, дело вашего мужа не может не быть и вашим делом. Портфель, вспомните, был ли в машине черный кожаный портфель?
– Вы глухой или таким пытаетесь казаться, – женщина со стоном закрыла руками лицо.
Боже, как она сейчас ненавидела этого человека, как она ненавидела всех тех, кто пришел в этот лесной поселок, где нет врагов, нет русских солдат. Здесь вообще нет мужчин, а есть только несчастные женщины и голодные дети. Анна вспоминала, как она в гарнизоне занималась вопросами немецкой семьи, как устраивала семейные праздники, рождественские торжества, концерты. Как она заботилась, чтобы немецкий дух не иссякал в семьях ее народа, чтобы дети в них воспитывались в чисто немецком духе. А здесь она увидела других детей, русских детей и русских женщин. Она увидела другое горе, и сердце матери обливалось кровью. Анна лишь трясла головой, сжимая руками виски и не слыша, что еще говорит Боэр.
Обойдя караулы, Сосновский долго стоял за деревом, наблюдая за своим часовым в центре поселка. Тот топтался на открытом пространстве, потом подсел к костру и стал побрасывать туда ветки, чтобы площадь между землянками была освещена. Потом он что-то достал из кармана и принялся жевать. «Молодец, – подумал Сосновский, – сейчас мне такие нарушения в несении службы только на руку». Медленно опустившись на колени, он не торопясь приблизился к крыше землянки, в которой заперли Когана. Большую щель между крышей и боковой бревенчатой стеной он заметил еще днем. Бросив в щель камешек, Сосновский подождал, а затем бросил еще два побольше.
– Боря, – позвал он громким шепотом. – Борис!
– Миша? – голос Когана звучал ровно, даже чуть насмешливо. – Думал, ты спишь уже. А кто службу будет бдить?
– Ты как там? – пропустив мимо ушей шуточки Когана, снова спросил Сосновский. – Тебе руки развязали?
– Нет, путы слабые, но не развязать.
– Держи нож! Сможешь разрезать веревки?
– Смогу, – задумчиво отозвался Коган. – А дальше-то что? Деру давать и тебя тут одного бросить? Давай вместе, Миша, я знаю, где архив спрятан.
– Вот бери его и уноси ноги, а я тут один справлюсь. Я свой у них, мне этот молодой гестаповец жизнью обязан.
– Ты веришь в честность гитлеровцев, в порядочность и в то, что у них долг платежом красен. Я же вижу, они же готовы всех тут перебить, чтобы никто, не дай бог, не сбежал и партизанам не рассказал про них и про их архив. Думаешь, рука дрогнет у твоего гестаповца?
– Знаю без тебя, что ты меня воспитываешь! Ладно, Боря, я сейчас даже предположить не могу, что этот Боэр задумал. Может, и пытать начнет всех по очереди, чтобы выдали архив, может, матерей начнет пугать пытками детей. Нам нельзя до этого доводить… Вот что, Борис, ты на меня смотри, я завтра первый шаг сделаю, а ты веревки ослабь или надрежь, чтобы было легко вырваться. Ну и поддержишь меня, как получится. Если погибнем – значит, не судьба. В конце концов, мы и архив этот чертов ищем, чтобы дети жили и матери рожали. Они важнее – те, кто тут в лесу спрятался. И без архива переловим агентов, а детей не вернуть.
– Ладно тебе, Миша, что за пафос, – неожиданно рассмеялся Коган. – Не уйдет и архив, не переживай. Я знаю, где он, и попадет он в руки наших в любом случае.
– Ну, ты и… – Сосновский покачал головой, хотя на душе у него стало теплее.
– Я в курсе, – продолжал тихо смеяться Коган. – Миша, вы меня взяли, когда я из города шел. Я оставил на явочной квартире сообщение для Максима Андреевича. И еще мне кажется, что Буторин тоже добрался и был там. Короче, все в порядке. Завтра, если придется, ты начни, а я сделаю все, что смогу…
Когда стало светать, Сосновский вышел на поляну и подошел к караульному у северной части лагеря. Солдат отдал честь, но вид у него был далеко не бравый. Глаза у парня слипались, и он очень беспокоился, что господин майор Штибер это заметит. Сосновский встал рядом с солдатом и стал прислушиваться. Выждав почти минуту, он поднял палец и зловещим голосом спросил:
– Слышишь?
– Н-нет, господин майор, – неуверенно ответил солдат и даже вытянул шею, чтобы постараться услышать то, о чем говорил командир.
– Спишь на посту! – грозно прошипел Сосновский. – Ветка хрустнула под ногой. Там, правее. Метров пятьсот отсюда. Утром слышимость всегда хорошая, и ветерок к нам дует. Живо сюда оберштурмфюрера Боэра!
