Марфа Ивановна слушала, но не понимала немецкого языка, однако страх, испытываемый немкой, передавался и ей. Анна продолжала говорить со слезами на глазах, она хватала русских детей, прижимала к себе, целовала их в волосы, а потом снова тянула к себе своих мальчиков. А те, насупившись, смотрели на нехороших дядек, прижимая к груди самодельные лошадки и машинки. И тут Марфа испугалась. Проша и Митя не вернулись, и женщина молила Бога, чтобы мальчики увидели чужих в лагере и не стали приходить. Лишь бы их не нашли. Ведь надеяться не на кого больше. Мужчин нет совсем! И Бориса привезли на телеге связанным. Что же будет… что же будет…
К ночи женщин заперли в землянках, набив туда с детьми их так, что негде было толком и лечь. Анне предоставили отдельную землянку, хотя она рассчитывала, что подчиненный ее мужа, немецкий офицер поселит ее в доме. Что это значило? Что и ее жизни, и жизни детей Николаса угрожает опасность? Что с Николасом, почему Йозеф так себя ведет?
Сосновский весь день старался не подходить к Когану, чтобы не выдать себя хотя бы взглядом. Но необходимо было что-то предпринять, нужно было поговорить с Борисом. И тогда Сосновский, используя право командира солдат, обеспечивающих охрану гестапо и готовых к бою с возможными партизанами, распорядился запереть пленника на ночь в пустой землянке, которая за зиму обвалилась и которую жители поселка готовились чинить. Ночью он выставил четверых постовых по периметру поселка и одного в самом поселке, чтобы он наблюдал за женщинами, не давал никому выходить из землянок. Остальные немцы в отряде повалились спать. Определив порядок смены караула назначенному ефрейтору, Сосновский стал обходить территорию. За этим занятием его и застал Боэр, вышедший из дома. Он кивнул майору и подошел к землянке Анны. Сосновский дорого бы дал за то, чтобы узнать, о чем оберштурмфюрер будет говорить с женой своего начальника. Но сейчас важнее было спасать Когана, а для этого с ним нужно поговорить.
Боэр открыл дверь и спустился в землянку. Анна тут же поднялась с лежанки и, прикрыв детей одеялом, с тревогой посмотрела на офицера. Она чуть повернула колесико, увеличивая язычок огня в керосиновой лампе, чтобы видеть глаза Йозефа. Немец сел за стол напротив женщины и сложил руки перед собой.
– Рассказывайте, – потребовала Анна. Сейчас ей важно было знать правду, всю правду, а о будущем она догадается сама, потом догадается.
Боэр нахмурился, снял с головы кепку и положил на стол. Спокойно пригладил волосы на голове, потом расправил ремень под пиджаком, на котором висела кобура с пистолетом. Анна смотрела на все эти движения, манипуляции и ждала, понимая, что долго ждать она не сможет, что нервы ее на пределе. Что она сделает? Она не знала сама, но понимала, что впадет в истерику.
– Я все понимаю, фрау Анна, я знаю, чего вы от меня ждете. Но поверьте, мне нечем вас успокоить.
Женщина стиснула руки, а по ее лицу расползлась смертельная бледность. В один миг рухнуло все. Нет, не ее прошлая жизнь, не воспоминания, не мечты о счастливом будущем ее семьи. Разом рухнул весь мир. Нет мужа, нет Германии. Есть только ужас бомбежки, ужасная смерть вокруг, которую она пережила, обугленные останки солдат. Смерть, грохот, ад! И из этого адского ужаса она попала к русским женщинам и детям. И никто ее не убил, не разорвал от ненависти на части, не бросил ее детей голодным псам. А ведь Анна там, на дороге, поняла, ощутила, чем жила эта страна, этот загадочный и так ею не понятый Советский Союз. Эти люди переживали такое же в Ленинграде, голодая, замерзая и погибая от артобстрелов и бомбежек, эти люди заживо горели под завалами домов в Сталинграде, эти люди, которых она не считала за людей потому, что ей так вбивали в голову все, включая и мужа, вдруг оказались людьми. Добрыми, беззлобными, умеющими прощать. Милосердными – вот смысл какого слова вдруг поняла, ощутила всем своим существом эта женщина, жена начальника отделения гестапо в этой стране. Он сидела, чувствуя, как в ней все горит адским огнем, а Йозеф все что-то говорил.
– Мы машины вашей не нашли. Хотя меня там не было, я выходил из окружения, но наши сотрудники из местного отделения сразу выехали на место трагедии. Ваш муж, говорят, еще был жив, когда его подобрали. Там было все ужасно, много убитых, много сгоревшей техники. Но мы верили, надеялись, что вы выжили, когда выяснилось, что вашей машины там нет. Мы и предположить не могли такого. Ах, старый мудрый Отто! Он спас вас, уехав в лес. Он, раненый, вез вас, пока не умер.
– Отто умер здесь, и его похоронили русские, – помертвевшими губами произнесла Анна. – А где похоронили Николаса?
– Я не знаю, – замялся Йозеф. – Кажется, на кладбище при госпитале. Или в братской могиле там на окраине…
– Штурмбаннфюрер СС Николас Альбрехт не заслужил индивидуальной могилы? Его положили в общую? – тон у женщины был ледяным и ненавидящим.
