Он копнул лопатой в нескольких местах, растер между пальцами сухую прокладку, что скрывалась под густой жижей, – торф. Воткнул острие лопатки еще раз, теперь уже в тело небольшого холма. Пористая землистая прослойка со множеством сетчатых волокон легко поддавалась. Канунников все глубже вгрызался в грунт, так что перед ним расширялся проход. Через пару метров вырытого небольшого лаза он начал откапывать пространство вширь по кругу.
Позади раздалось шуршание и изумленный голос воскликнул:
– Ух ты, целую пещеру успел вырыть!
Александр дернул кусок дерна, туго сплетенный с нитками корней:
– Это торф, хороший, плотный. Сделаем в болотном холме новое убежище. Здесь будет сухо. Женщины останутся в лагере, а мы будет собирать клин в этой пещере. Здесь днем даже огонь получится развести, когда обмажем стены глиной. Немцы не сунутся, побоятся увязнуть.
В ход просунулась растрепанная голова Никодимова:
– Хорошая задумка, Саня! Так и безопаснее. Сейчас немцы будут облавы по лесу каждый день делать. Всем в одном месте держаться опасно.
– На болото не полезут. Если и подойдут, то сразу мхом закидаем вход, – торжествовал Канунников.
Усталость как рукой сняло, будто и не таскал он тяжелые железяки всю ночь. Лейтенант сунул лопату Бурсаку:
– Обивай стены, я за брезентом. На нем сейчас весь торф вытащим.
Остальные дружно заторопились благоустраивать новое жилище. Никодимов начал собирать мох и лапник, чтобы выстелить пещеру изнутри, Лещенко копался в привезенных деталях, выискивая, что им понадобится для создания механизма в первую очередь.
День пани Агнешки проходил без радостного воодушевления. Все утро она провела в бане, где долго и тщательно отмывалась земляничным мылом. Потом долго колдовала с волосами, насаживая их на самодельные папильотки из газет. Из сундука в подвале достала часть своего свадебного наряда – кружевную белую комбинацию и чулки с широкими подвязками-бантами. Долго перебирала в старом шкафу свои платья, пока не выбрала жемчужного цвета, с большим белым воротником. Механически одевалась, вытаскивала свернутые бумажки из тугих кудряшек, проверяла, готов ли пирог в печи-голландке.
Хотя в доме было сильно натоплено, Анна никак не могла согреться. Уже накинула поверх платья теплый платок, а все еще чувствовала зябкость, которая расползлась колючками по всему телу. Она была почти готова к выходу, когда бросила взгляд на часы и потянулась к зеркалу, чтобы накрасить губы.
Вдруг в мерцающем отражении трельяжа она увидела свою мать. На несколько секунд остановилось дыхание, стрелки часов замерли, Анна никак не могла отвести взгляда от родного лица. Потом наваждение отпустило – это же ее собственное лицо, ее отражение в старой дубовой оправе. Сейчас, когда ей перевалило за тридцать, ее лицо стало точной копией материнского.
Аня до сих пор помнила тот день и ту застывшую маску вместо привычного любимого лица мамы – суровые складки опущенных губ, потухшие глаза, остановившийся в одной точке взгляд.
Тогда она, двадцатилетняя студентка, не понимала, что произошло. Они несколько часов ждали в темном коридоре у двери в кабинет какого-то чиновника с ворохом бумажек в руках: характеристики на советскую гражданку Анну Кораблеву с места учебы, из домоуправления, с места работы родителей; биография, написанная круглым почерком отличницы; заявление на регистрацию брака с гражданином Польши Владом Дашевским.
Остальные просители по очереди запрыгивали в кабинет испуганными зайцами, зажав в руках собранные документы, чтобы получить последнюю подпись, самую важную – разрешение на выезд из СССР в зарубежную страну. Выходили почти все в слезах, поникшие и бледные. Букеты из бумажек в руках безвольно свисали, будто растеряв свою силу. От этого взволнованная Аня начинала шептать матери на ухо:
– Мамочка, ну все же будет хорошо. Не может этот товарищ всем отказывать. У меня ведь хорошие характеристики, и у Влада. В конце концов, мы любим другу друга, мы хотим просто пожениться. Это же так хорошо, мамочка. Неужели он будет против любви?
Когда они остались в коридоре последними, мама вдруг расстегнула пуговицы на блузке, обнажив пышное декольте, мазнула по губам красным из блестящего тюбика и приказала дочери:
– Сиди здесь, не входи ни в коем случае. Даже если… что-то услышишь. – Пальцы вдавили Аню в жесткое сиденье стула. – Сиди и терпи. Так надо. Ни звука.
Хлопнула дверь, потекли долгие минуты ожидания. В кабинете раздавались приглушенные голоса, неясная возня, шорохи, но девушка, напуганная неожиданным материнским приказом, боялась шелохнуться. Она застыла, как каменное изваяние, боялась даже поднять глаза, а по спине полз колючий холодок ужаса.
