Я вспотела, сердце забилось часто-часто, а руки сделались ледяными.
— Я, пожалуй, откажусь, — вздохнула я, прилагая невероятные усилия, чтобы выглядеть спокойной и уравновешенной. — Предложение, конечно, щедрое, но я не хочу каждый день видеть Ульриха Ванда.
Готтлиб откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и сладко улыбнулся. Ни дать, ни взять — дедушка, который доволен оценками в дневнике любимой внучки. Впрочем, считать этого человека плюшевым добряком — самая большая ошибка, которую только можно совершить.
— Хорошо, хорошо, — произнес он. — Ну а если вы станете обычным человеком? Избавитесь от кефамина и заживете самой тихой и спокойной жизнью. Вас пригласят на зарубежную конференцию, а вы не станете переживать, даст ли куратор разрешение на выезд. Просто купите билет и сядете в поезд. И рамка на вокзале больше никогда не мигнет зеленым.
Я отложила ложку. Посмотрела на Готтлиба, пытаясь понять, о чем он сейчас думает. Ни о чем — только о том, что он знает обо мне почти все.
Та конференция была очень важна. Мне прислали приглашение, дело было лишь за тем, чтобы получить разрешение от куратора. Я пришла к Ульриху, и он, выслушав мою просьбу, весело ответил:
— Нет. Никуда вы не поедете, доктор Рихтер.
От этих слов что-то во мне оборвалось. Я пыталась взять себя в руки, попробовать переубедить его, но какое-то время могла лишь беспомощно открывать и закрывать рот. Это было как пощечина. Как удар в живот. Как…
Это была лишь игра с живым человеком. А Ульрих любил со мной играть.
— Почему? — все-таки спросила я.
— Потому что я хочу, чтобы вы никуда от меня не уезжали, — с прежним весельем в голосе признался Ульрих, но я видела, что он говорит серьезно. — Уедете, захотите там остаться, найдете нового куратора. А меня это очень расстроит.
Тогда я разрыдалась — так, что Ульриху пришлось отпаивать меня каплями авентина. Когда я успокоилась, он сказал, что пошутил, выписал мне разрешение и пожелал удачной поездки и счастливого пути.
И это была лишь одна из его «невинных шалостей». А теперь Готтлиб говорил, что все может измениться, и я буду жить без всякого участия инквизиции в моей жизни.
Я посмотрела на Виланда — он сидел напротив меня и не отрывал взгляда от стола. На мгновение мне показалось, что Виланд укутан чем-то непроницаемым, и этот плотный кокон не позволял к нему прикоснуться.
Я моргнула, и наваждение исчезло.
— Как доктор Хаунд? — осведомилась я, стараясь, чтобы мое волнение не прозвучало в голосе. Виланд был прав: здесь и сейчас мы должны быть непробиваемо спокойны.
Готтлиб грустно усмехнулся.
— Бедная Эмма… Мне очень жаль, что так вышло. Она была хороший человек и хороший врач. Правда, Арн?
Виланд угрюмо посмотрел на него и ответил:
— Я не подпустил бы к сестре плохого человека и плохого врача. Кстати, где Кира?
Готтлиб снова рассмеялся. То ли ему нравилось отыгрывать роль этакого милого душеньки с неприятной физиономией, но славным характером, то ли мы действительно забавляли его.
— С Кирой все в порядке, Арн, не волнуйтесь вы так! Кстати, что это на вас наброшено?
Значит, мне не показалось, и Виланд действительно закрылся от нашего радушного хозяина.
— Ангельский плащ, — ответил Виланд. — Но с моей легкой корректировкой.
Готтлиб откинулся на спинку стула и посмотрел на Виланда с искренним уважением. Когда он заговорил, то в его голосе больше не было ни капли веселья.
— Очень серьезно, очень. Впрочем, сын Эрны Виланд всегда подавал большие надежды.
Виланд не изменился в лице, хотя Готтлиб, возможно, полагал, что упоминание о матери заставит его нервничать.
— Вы знали мою мать, — равнодушно произнес он. Готтлиб кивнул.
— Вы меня не помните, конечно. Вам было всего восемь дней, когда мы с вами встретились в первый раз.
Я отчетливо увидела, как над головой Виланда проплыла искра. Его ноздри дрогнули, пальцы левой руки сжались в кулак и разжались.
— Видимо, я болел, раз понадобился врач, — глухо сказал он. Готтлиб усмехнулся.
— Это такая же болезнь, как у вашей очаровательной спутницы. Когда вы родились, Арн, то кефамин в вашей крови подбирался к ста пятидесяти. Какая норма, помните?
Я никогда не видела, чтобы люди бледнели настолько резко. На мгновение мне показалось, что Виланд вот-вот свалится со стула — в его лице не было ни кровинки, глаза потемнели.
Ведьмак? Он родился ведьмаком?
В ушах шумело. Я чувствовала, как все куда-то плывет, и не могла удержать своего мира.
— Для новорожденных — девяносто, — ответил Виланд. Машинально взял салфетку, принялся разрывать ее на тонкие полоски. Готтлиб недовольно поморщился, но ничего не сказал.
— Совершенно верно, — кивнул он. — Вы были уникальным новорожденным, Арн. О вас сразу же доложили в инквизицию, и им это, сами понимаете, не понравилось. Эрна буквально сбежала с вами из больницы и пришла ко мне.
