Я почти увидела мать Арна. Осунувшаяся молодая женщина, которая едва держалась на ногах, прижимала к себе сверток с младенцем. До клиники Готтлиба она добиралась на попутках, вздрагивая от любого необычного звука и постоянно оглядываясь в страхе погони. Ребенок молча смотрел на нее — он словно понимал, что плакать нельзя, и не издавал ни звука, хотя ему было очень страшно.
— Да, меня бы ликвидировали, — проронил Виланд. — И мою мать заодно. Таков протокол. Младенцы-ведьмаки крайне непредсказуемы, и…
Он не договорил. Уткнулся лицом в ладони и какое-то время сидел, не произнося ни слова. В столовой сделалось тихо-тихо.
— Как вспомню, каких усилий мне это стоило… — усмехнулся Готтлиб. Он смотрел на Виланда так, как великий мастер мог бы смотреть на свой шедевр. Виланд и был шедевром. Уникумом. — Но через неделю Эрна вышла из клиники со своим ребенком, и в нем не было ни следа кефамина.
Он помолчал и добавил:
— А вот метарол — был. Восемьдесят семь при норме девяносто.
Несколько долгих минут мы сидели молча. Виланд смотрел на скатерть, и его левая рука то сжималась в кулак, то разжималась — так он пытался справиться с волнением. Лицо инквизитора потемнело, на виске запульсировала вена. Он сейчас выглядел так, словно заглянул в ад. В ту тьму, с которой боролся всю жизнь, и которая, как оказалось, была частью его самого.
Я вспоминала приемы первой помощи на тот случай, если Виланда хватит удар.
— Ну будет, будет, — миролюбиво произнес Готтлиб. — Я понимаю, что это потрясает даже такую отважную душу, как ваша. Всю жизнь преследовать ведьм, охотиться на ведьм — и вдруг понять, что изначально вы были ведьмаком.
К моему удивлению, Виланд овладел собой довольно быстро. Когда он заговорил, его голос звучал вполне спокойно.
— Это давние дела, доктор Готтлиб. И они уже не имеют никакого значения. Кем бы я ни был, я всегда буду уничтожать зло.
Готтлиб рассмеялся. Сделал глоток из бокала.
— Отлично сказано, мой дорогой, просто отлично! — одобрил он. — От сына Эрны я не ожидал ничего другого.
Взгляд Виланда был темным и мертвым — лишь он говорил о том, что сейчас творилось у него в душе. Что кипело и горело там — тем пламенем, которое невозможно утолить.
Но он интуитивно выбрал правильное поведение на данный момент. Мы с ним все проработаем потом — а пока надо показать, что выпад Готтлиба не достиг цели.
В конце концов, он мог и врать. Просто ради того, чтобы выбить Виланда из жизни, лишить душевного равновесия и заставить совершать ошибки.
— Потом моя мать работала на вас, — произнес Виланд. — Вы продолжили программу гормональной терапии ведьм. Проект «Имаго» — это ведь он и есть, верно?
Готтлиб откинулся на спинку стула. Я заметила, что охранники напряглись, словно почуяли неладное, или им подали какой-то знак.
— Да, все начиналось как гормональная терапия, — кивнул он. — Когда я понял, какие перспективы это открывает, то засекретил свои исследования. Для этого пришлось официально признать поражение, заявить, что мои эксперименты оказались неудачными… ну и предъявить пару дюжин ведьм с кашей вместо мозга.
Во мне что-то дрогнуло и оборвалось. Я давно успела привыкнуть к тому, что мир к нам жесток, но очередное доказательство этой жестокости заставило меня стиснуть зубы до боли в челюстях.
— Что же было потом? — поинтересовался Виланд. Я видела, что он успокоился — что ж, хорошо. Судьба каких-то там ведьм, которых убили просто ради того, чтобы Готтлиб прикрыл свои делишки, его не волновала и не пугала.
— Потом я продолжил работу, — ответил Готтлиб. — Привлек ряд заинтересованных людей, которые обеспечили развитие проекта, так что могу без ложной скромности сказать, что «Имаго» сейчас работает на полную мощность.
— Ульрих Ванд — система безопасности, — негромко добавила я. — Скажем так, крышует вас со стороны инквизиции.
Готтлиб посмотрел на меня вроде бы добродушно — но от этого взгляда мне захотелось сесть на корточки и закрыть голову руками. Во мне все затряслось, как будто душа превратилась в кисель.
— Верно в какой-то степени. Но его участие в «Имаго» намного глубже и важнее, — ответил Готтлиб так, что было ясно: он меня окончательно оценил и решил держаться не снисходительно, а на равных.
— Поставляет вам талантливых ведьм, — продолжала я. Это было вполне в духе Ульриха. Возможно, поэтому он и велел нам с Виландом сидеть в Абенхайме. Не хотел, чтобы я в итоге добралась до Готтлиба — потому что если бы хотел, я давно была бы в «Имаго».
Готтлиб прикрыл глаза.
— Как приятно работать с такой разумной женщиной, — заметил он. — Да, в том числе и это. У господина Ванда есть доступ ко всем базам данных по ведьмам. И он их использует в нужных целях.
Нужные цели, надо же.
— Нужные цели для кого? — не отставала я. — Что в итоге? Чего вы добиваетесь?
На тонких губах Готтлиба появилась мечтательная улыбка. Почему-то она сделала его лицо пугающим. Так мог улыбаться тот, кто давно мертв, но до сих пор не понял этого.
