Но тут из-за деревьев донесся звук горна, созывавший ребят к чаю, и друзья побежали к калитке.
Вечерняя линейка в лагере прошла оживленно. Выступив по приказанию Ларисы Алексеевны на три шага вперед, герои дня, смущенно опустив головы, стояли перед строем. На их руках, тапочках и майках пестрели разноцветные пятна масляной краски. Самым неприятным было то, что слова старшей вожатой как эхо повторяла крикливая бабка, пришедшая в лагерь жаловаться на «безобразие, учиненное над животным».
— Козел — он бессловесный, только мэкает, а сказать не может, — причитала она. — Грех так над животным измываться! За это бог накажет…
— Постойте, бабушка, — остановила старуху Лариса Алексеевна. — Бог тут, собственно, ни при чем. Ребята объяснили, что они сделали это, конечно, не на зло вам! Вы уж простите им эту мальчишескую шалость. Но загладить свою вину они должны и вот как: сейчас вы, Сидоров и Коровин, возьмете теплую воду, мыло и дочиста отмоете бабушкиного козла…
— Да что ты, матушка, что ты!.. — заволновалась бабка. — Я твоих озорников к моему Ваське и на шаг не подпущу, и не думай! Сперва выкрасили, а мыть начнут, так, чего доброго, всю шерсть начисто смоют. Я уж сама, сама… Ты только прикажи этим разбойникам, чтобы и близко к скотине не подходили!
А обиженный козел, которого бабка притащила в лагерь как живое доказательство вины шалунов, стоял перед строем во всем своем великолепии. Он то и дело мотал головой, словно подтверждая гневные бабкины слова. Это вызвало совершенно неуместную веселость выстроившихся на линейке ребят. И даже строго сжатые губы Ларисы Алексеевны как-то подозрительно странно вздрагивали.
— Хорошо, бабушка, — сказала наконец вожатая, — обещаю вам, что таких случаев больше не будет. А теперь, Толя и Митя, извинитесь перед бабушкой и дайте слово, что впредь постараетесь вести себя как следует.
Друзья переглянулись и, одновременно вздохнув, забормотали слова извинения.
Вечером в спальне долго не утихали разговоры. Взволнованные всеми событиями дня — приездом родителей, выкрашенным козлом и показанной в лагере кинокартиной «Чапаев», — ребята никак не могли угомониться и на этот раз дольше обычного разговаривали, лежа в постелях.
— Чапай, вот это герой! — сказал Митька другу, койка которого стояла рядом.
— А Петька-то, Петька!.. — загорячился Толька. — Видел? Бах из нагана вверх и кричит: «Тихо! Чапай думать будет!..» Сразу все красноармейцы притихли. Боялись Чапая.
— Вот это картина! Ох, и люблю такие! — восторженно произнес Митька.
— Я тоже очень люблю что-нибудь такое. геройское…
Митька приподнялся на локте и, усмехнувшись, посмотрел на друга.
— Геройское?.. А козла небось побоялся! «Как из пушки ударил…» А если бы в тебя из настоящей пушки?..
Толька почему-то не ответил. Он демонстративно зевнул и, закрыв глаза, притворился спящим.
Быстро промелькнули, промчались веселые дни лагерной жизни. И вот уже друзья едут домой.
На станции Мшинской Митьку встречали дед и Шанго. Как только Митька соскочил со ступеньки вагона, Шанго подпрыгнул, лизнул его в нос, губы и, довольный, весело виляя хвостом, побежал вперед, к бричке.
— Вернулся, помощничек мой! — радовался лесник. — А загорел-то как, что арап! Да и вырос, брат, скоро меня догонишь. Глянь-ка, голова-то еще больше на солнце побелела!..
— Что ж, Егор Николаевич, вот и приехали наши герои, — подошел к леснику встречавший сына Коровин. — С виду поздоровели, только прибавилось ли ума в голове?
— Ты уж всегда что-нибудь скажешь, папка, — недовольно пробурчал Толька.
— Ладно, будем считать, что поумнели, — потрепал его по плечу отец. — Ну, прощайся пока с дружком, завтра к нему сбегаешь.
— Я завтра обязательно приду! — закричал уже издали Толька. — Сразу начнем зверей учить!..
— Приходи пораньше! — махнул другу рукой Митька.
— Скоро снова в школу, деда. Теперь уже во второй класс! А на будущий год и в третий перейду. Я опять постараюсь хорошо учиться — заверял Егора Николаевича Митька по дороге домой.
— Ну и молодец, если будешь стараться, — серьезно одобрил дед.
Уезжая на станцию, Егор Николаевич запер Федьку в чулан. Пока внук был в лагере, лесник проделывал это ежедневно, когда уходил из дому. За лето медведь подрос, и Егор Николаевич боялся оставить его без надзора.
Как только бричка въехала во двор, Федька услышал голос своего друга и начал так скрести когтями дверь, что от косяка только щепки полетели. Попросив дедушку через минуту-две выпустить медведя, Митька тихонько подошел к чулану, прильнул к двери, шепотом произнес: «Федька, Федька!» и опрометью бросился бежать. Обогнув чулан, он заскочил за дровяник, быстро взобрался на старую липу и стал наблюдать оттуда.
Выпущенный из заточения Федька чуть не сбил с ног лесника. Принюхиваясь, он побегал вокруг Егора Николаевича и, не найдя Митьки, бросился в открытые двери сторожки, подбежал к Митькиной кровати, но не нашел его и там и снова выскочил во двор. Лесник стоял на крыльце, с улыбкой посматривая на встревоженного медведя.
