Как будто подброшенный какой-то невидимой пружиной, Митька вскочил и, не разбирая дороги, бросился в лес. Не чувствуя под собой ног, несся он напролом через чащу. Ветки кустов хлестали его лицо, царапали израненные ноги… Зацепившись вдруг за корягу, Митька упал. Федька, мчавшийся по пятам за хозяином, перескочил через него. Но Митька тут же поднялся и, еще крепче зажав в руке пузырек с йодом, побежал дальше.
Сзади раздалось несколько автоматных очередей, пули защелкали по деревьям. . Потом все стихло, и до слуха Митьки донесся чуть слышный смех.
К вечеру, усталый, но довольный тем, что выполнил все поручения деда, предупредил партизан и принес лекарства, Митька подошел к землянке. Навстречу ему выбежал Шанго.
Егор Николаевич, с перевязанной ногой, сидел у маленького костра. Увидев внука, он тревожно спросил:
— Ну как? Нашел партизан. Успел вовремя?
— Нашел, деда, всех нашел. Только я пришел, а фрицы уже начали окружать их. Партизаны ушли на новую базу, а мне велели другой дорогой возвращаться. А командир у них хороший — просил побыстрей тебе лекарства передать, — рассказывал Митька, присев рядом с дедом у костра и выкладывая на землю вату, бинт, марлю, какую-то мазь в коробочке и пузырек с йодом.
— Вот, — облегченно вздохнул он, любовно глядя на деда. — А командир партизанский сказал, что через несколько дней придет навестить тебя. И еще сказал, чтобы ты о доме не печалился, что они тебе еще лучше построят!.
Лесник из-под бровей взглянул на внука и вдруг, впервые за этот злосчастный день, рассмеялся.
— Коли лучший, то что ж — согласен! Будем с тобой на верандочке сидеть, чаи распивать.
— Ну вот, деда, ты все смеешься, — обиделся Митька. — А он в самом деле так сказал.
— Верю, — сказал Егор Николаевич уже серьезно. — Но не о том сейчас речь. Сейчас весь наш дом родной — Россия — горит. О ней думать надо, а не о своих халупах. Об избенке нашей я горевать и не мыслил и тебе не велю. Для русского человека вся наша земля — дом родной. Мы-то и в землянке проживем, а вот чужой у нас и во дворце не усидит, хоть он на семь замков запрись, за семью караулами укройся. Так-то, сынок… Выгоним фашистов — краше прежнего отстроимся. А пока нам с тобой и здесь, в землянке хорошо будет.
Вскипятив воду и остудив ее, дед с помощью Митьки обмыл раненую ногу, смазал рану и перевязал чистым бинтом.
Так вот и прошло новоселье в землянке в Медвежьем логу.
На другой день Митька решительно заявил деду, что пойдет на пожарище за голубями.
— Их ведь никто там и не покормит. Летают, как сироты, над горелым домом, — сказал он.
— Не надо бы отпускать тебя, — покачал головой лесник. — Ну, да гляди сам, ты уже не маленький. Не попадись только иродам в лапы, живьем сожгут. .
— Ты не бойся, деда. Я сперва издали посмотрю, — не караулит ли кто, а уж потом начну голубей ловить.
— Смотри, сынок, ты ведь у меня один.
— Я быстренько, деда. Раз-два и дома, — бодро сказал Митька. — Федьку я не возьму и Шанго тоже. Одному лучше, не так заметно, да и голуби не побоятся, сразу ко мне прилетят. Вот увидишь, как я скоро!.
И, схватив берестяное лукошко, чтобы было куда посадить голубей, Митька побежал по тропинке.
Обойдя стороной засаженное картошкой поле, он присел за кустом, чутко прислушиваясь и приглядываясь. «Черт его знает, может где и сидит фашист?» — подумал он. Перебежав по кустарникам до маленькой рощицы, возле которой стояла их баня, он залег в траву.
— Черти, и баню сожгли. Мешала она, им, что ли? — со злостью прошептал он.
Убедившись в том, что кругом все спокойно, Митька стал потихоньку покрадываться к пожарищу. «К собственному дому, как вор, крадусь», — мелькнула у него недетская мысль, и губы его сурово сжались.
Вот и двор, вот и обгорелая липа. А на ее сучьях… Ну, конечно, вот же они, его голуби, теперь так скучно нахохлившиеся! И на той ветке, и на той вот еще… Все! Все целы! Забыв от радости про опасность, Митька стремглав бросился к липе.
Подбежав к дереву, он засвистел, как всегда, когда гонял голубей. Птицы, увидев хозяина, взлетели. Одни описывали круги в воздухе, другие опускались прямо на плечи мальчика, а Чернохвостка — так та даже села Митьке на голову.
— Голубчики мои, воркунчики… Сожгли наш дом, злодеи, — приговаривал Митька, торопливо усаживая птиц в принесенное с собой лукошко.
Голуби доверчиво давались в руки. Повозиться пришлось только с двумя, самыми молодыми. С трудом поймав их, Митька посадил голубей в лукошко и плотнее завязал тряпку, чтобы не вылетели дорогой.
Издали до слуха его донеслось тарахтенье мотоцикла. Держа лукошко перед собой, он, согнувшись, побежал к лесу.
