А в обед прибежал ко мне мальчик из деревни, средний сын нашего пекаря. Его жена давно уж на сносях была, и сегодня собралась наконец разродиться четвертым ребенком. Повитухи-то у нас нет, все привыкли к ведьме Ульве за любой помощью обращаться. Хорошо, что она успела научить меня кое-каким премудростям, а людская молва легко сделала «ведьму Илву» ее преемницей.
К вечеру пекарь получил себе четвертого сына, а я, хоть и замучилась порядком, но осталась довольна работой: роженица счастливо разрешилась от бремени и спокойно заснула.
Домой я вернулась уже затемно, едва переставляя ноги — только лишь для того, чтобы взять травы да лесные дары для продажи, — и снова потащилась в деревню.
С Ирахом мы славно ладили: я носила ему припасенные за лето ароматные зелья для стряпни, сушеные грибы и ягоды, а он платил звонкой монетой и в довесок наливал кувшин молока.
Когда-то была и у нас корова, да задрали ее волки. Уже после смерти Ульвы завела я козу: с животиной веселей было одиночество коротать; да волки и ее утащили. Кур тоже таскали — если не волки, то лисы или куницы, пока я не придумала, как укрепить понадежней сарай. К этому времени у меня остались лишь четыре несушки да горластый петух.
На монеты, выторгованные у Ираха, можно было покупать овощи. Кормиться с огорода я не могла: дом старой Ульвы, доставшийся мне в наследство, стоял особняком от деревни, в тенистой лесной глуши, а лесная почва, почти не видавшая солнечных лучей, совсем не годилась для земледелия.
Отчего Ульва жила в стороне от людей, я так и не узнала ответа. Может быть, потому в Трех Холмах не нашлось ей места, что боялись ее, считая ведьмой. Людям палец в рот не клади: оклевещут — не отмоешься. А у Ульвы из колдовства всего-то и было, что знания о целебных травах да о хвори всякой. За лечением к ней ходить не гнушались, но почему-то забывали ее добросердие, когда за глаза проклинали.
А еще она живность всякую любила и жалела. Волков Ульва не боялась. Волки, говорила она, меня к ней привели, а значит, и мне бояться их не следует. Велела уважать их законы. Много присказок она мне поведала о волчьей братии, научила понимать их язык и повадки, да и правда в том была: никогда они нас не трогали. Трактирщица Руна верно говорила: при Ульве волки не позволяли себе вольностей в Трех Холмах, умела она их отвадить подальше в лесную чащу.
Но скотину нашу все же задрали. Сильные это звери и своевольные. Хоть и с добром ты к ним, но потребности стаи им ближе.
До ушей вновь донесся печальный волчий хор, и я тяжело вздохнула, припоминая прикосновение к холодной шерсти убитого вожака. Вот и отбегал зверюга… но стая еще долго не успокоится, а то и мстить начнет людям. И принесла же нелегкая этого латника в наши края!
Я невольно задумалась о нем. Кто таков? Яснее ясного, что не чужак, а выходец из Трех Холмов. О матери спрашивал — да только кем была его мать? За те пять лет, что я прожила здесь, уж много народу выехало или померло — поди знай, из чьей он семьи? И почему его ублюдком кличут, почему не обрадовались сородичу, а гнать стали взашей?
Так, в раздумьях, и добрела до дома.
На пороге остановилась как вкопанная: что-то было не так. Не сразу сообразила, что именно, но когда взгляд зацепился за сваленные у лежанки седельные сумки, меня обдало холодом, а затем окатило жаром: я все поняла.
Этот приезжий, учинивший бучу в харчевне, был сыном старой Ульвы.
— Духи лесные… — прошептала я вслух и вцепилась себе в волосы, — что же мне делать теперь?
«Мы не дадим тебя в обиду», — всплыли в голове речи трактирщика Ираха. На словах-то оно так, да кто на деле будет ведьмину приблуду от обидчика защищать? Кому сдалась несчастная молчаливая Илва?
На трясущихся ногах подошла к печи, обходя стороной чужие вещи, и бездумно развела огонь: слишком уж остыла изба за целый день, а у меня самой от холода зуб на зуб не попадал. Так же, не думая, зачерпнула из деревянной бочки воды, плеснула в котелок, положила в посудину несколько нечищеных картофелин: пора было позаботиться об ужине. Отстраненно отметила, что воды в бочке осталось совсем чуть, закуталась потеплей и поплелась из избы на улицу — носить воду из колодца.
— Что мне делать? — бормотали неустанно губы, а разум от бесконечного повторения уже отказывался понимать смысл этих слов.
Если Тур — или как его там звали — не пожелает уйти, как велели ему люди, то куда мне податься? Из односельчан никто меня не примет, пустых изб у нас нет: переселившись в новые, люди дочиста разбирали старые жилища на дрова. Просить Ланвэ поставить одну для меня? Да он со смеху лопнет: никогда сироте не расплатиться за такую работу…
Хоть в напарницы к Мире подавайся.
Вокруг сердца от тревоги словно сжималось железное кольцо, я искала выход и не находила его. Но прошел час, за ним и другой. Картофелины давным-давно сварились, парочка из них наполнила сытостью мой желудок, и меня стало клонить в сон.
Никого не было.
