На другой день, к вечеру, молодые ушли в Ильинское. Степан проводил их тоскующим взглядом, пока они не скрылись в сумеречном поле, и долго еще сидел, нахохлившись, у окна и отрешенно смотрел в завораживающую полутьму.
Тихо снова стало в избе. Бабка Анна сонно позевывала на печке. Жена, ласково приговаривая, кормила на кухне заболевшую курицу.
Степан включил свет и принялся подшивать валенок, заброшенный на полати вместе с дратвой и шилом еще до свадьбы.
После войны Еланино исподволь убывало да убывало — тот ехал в город и продал дом за ненадобностью на дрова, тот, заколотив окна, подался на заработки в леспромхоз, другой перевез избу в Бакланово — и осталось от деревни всего пять дворов. Долю вины тут следует отнести к первому еланинскому поселенцу: выбрал же место — ни дороги, ни реки поблизости. Один лес кругом, подступил чуть ли не на задворки. А в лесной-то глуши нынешний человек не хочет жить, особенно молодежь. Ей нужен новый быт. Есть он, скажем, в Бакланове — центральном колхозном селе, да и в других деревнях, что поближе к большой дороге, жизнь налаживается. Везде провели радио, электричество, от райцентра до Бакланова шоссейку насыпали, автобусы по ней пустили — любо-дорого.
Только Еланино осталось в стороне от этих перемен, жило своей обособленной, полухуторской жизнью. Отгородилось оно от всего мира сосновым бором да бездорожицей. Не так уж далеко от центральной усадьбы, шесть километров, а что поделаешь, если осталось пять дворов?
Для Ершова Бориса Лукича — председателя «Искры» — Еланино было сущим бельмом в глазу. С тех пор как стали назначать колхозникам пенсии, в деревушке оказалось три пенсионерки, солдатские вдовы, и столько же колхозников: дочь старика Антона с мужем — Петрухой да Сухов Алексей. У того жена не работает, потому что через год идут у нее декретные отпуска.
Когда проводили в деревни радио и свет, электрики стали убеждать:
— Борис Лукич, неужели будем ставить триста столбов, трансформатор, тянуть проводку на этот хутор? Ну, хоть бы ферма там была.
Не резон тянуть две проводки, понимал Борис Лукич. Но как выйти из положения? Прикидывал со своим инженером все возможности. Пришло решение: переселять еланинцев в Бакланово, в два двухквартирных дома, которые строились для молодоженов.
Проводить собрание в Еланине Ершов поехал сам. Тарантас долго трясло по колдобинам лесной дороги, колеса стучали о сосновые коренья, так что порывистого выездного мерина нельзя, было и понукнуть.
Думалось о том, как встретят еланинцы весть об упразднении их деревни. Согласятся ли на переезд? Знал он, как крепко привязывает людей земля. Знал здешний народ, по-крестьянски недоверчивый ко всему новому, малоразговорчивый, но, главное, работящий, потому что остались в деревне после войны и пустого трудодня самые надежные люди, не изменившие земле.
Ершов был приезжим. Сразу можно было угадать в нем нездешнего мужика: ростом невелик, жилистый, черный, как жук, торопливый, словами частит, будто горох сыплет. Двенадцать лет назад город послал его помогать деревне, двенадцать лет он руководит «Искрой», многое успел сделать за эти годы. Люди поверили в него, и он в них…
В Еланино приехал к полудню. Вразброс стояли уцелевшие избы, окруженные дремотной хуторской тишиной. Людей не было видно; то ли обедали, то ли отдыхали, спрятавшись в прохладные горницы от зноя.
Первым встретился Петруха Голопятов — лежит под трактором, кряхтит, затягивая ключами гайки. Увлекся работой. Ноги в кирзовых сапожищах вытянул на самую дорогу.
— Подбери ходули — отдавлю! — крикнул шутя Ершов.
Петруха выбрался из-под трактора потный, с красным от натуги и долгого лежания лицом, волосы всклокочились. Увидел председателя, заулыбался:
— Кто, думаю, под горячую руку кричит? Хотел послать подальше. Здравствуй, Борис Лукич!
— Что у тебя? Серьезное что-нибудь? — Ершов спрыгнул с тарантаса, присел на корточки рядом с Петрухой.
— Крепление левой тяги ослабло.
— Косил клевер?
— Начал. Три раза загон обошел, и вот… — словно провинившись, объяснил тракторист, переминая в руках грязную ветошку.
Председатель подвинул кепку на затылок, окинул взглядом трактор, как будто собирался принимать экзамен у Петрухи.
— Сумеешь сделать? Или нарочного прислать, как вернусь?
— Не надо. Обойдусь. Насчет клевера, Борис Лукич, не беспокойся: завтра весь положу.
Зажужжала пчела, мельтеша перед самым носом. Она как будто выбирала, кого ужалить.
— Ложись! — скомандовал Петруха.
Прикрыв ладонями лицо, Ершов уткнулся в траву, а тракторист гоготал, привалившись спиной к скату.
— Тесть в ульях копошится, вот и злятся пчелы, — объяснил он, когда председатель поднялся, конфузливо моргая.
— Около вашей избы не засидишься. Ты вот что, Петро, собери-ка людей к лавочкам: поговорить надо. И Антон пусть приходит.
— Его касаемо что-нибудь?
— Всех.
