Прокосы Антон отводил неширокие: трава была густая. Это раньше в миру косили до седьмого пота. Теперь жизнь его подошла к такому сроку, когда спешить некуда. Не за кем было гнаться, не с кем спорить. И мысли его успокоились, отстоялись, как вода в бочажке Чижовского ручья. Была мудрая простота в его одиноком существовании.
Толстые дикие пчелы недовольно гудели, срываясь с подкошенного клевера. Старик разговаривал с ними:
— Помешал я вам? Вон на ту сторону ручья летите. Все у вас тут под руками. Ишь, разжирели, едва копошитесь! Гнездо небось рядом. А моим приходится летать в Лыкову дачу, на липы. Вас в таку даль не прогонишь.
Часто отдыхал на свежей кошенине. Слушал, как заливается визгливым лаем Кучум, идя по заячьему следу или отрывисто тявкая на одном месте — на белку. Слушал стрекот кузнечиков, птичье щебетание, ознобный трепет осин. По привычке пчеловода он научился видеть жизнь даже в самых малых ее проявлениях. Но никакие блага природы не могли заменить ему отсутствие рядом человека. Он обманывал себя. Тянуло его к людям.
Петруха Голопятов неторопливо шагал боровой, малохоженой дорогой в Еланино. День выдался самый июльский, сенокосный; лес сомлел от зноя, даже пичуги притихли. После тракторной трескотни необычно торжественной была тишина бора.
Это со стороны могло показаться, что Петрухины шаги неторопливы: семимильные они у него, не зря и прозвище дали — Шагомер. Еще в ту пору прозвали, когда подростком был, когда поля и покосы бригадиры обмеряли деревянным треугольником — двухметровым шагомером. Да и не мог Голопятов идти медленно, потому как настроение, можно сказать, было праздничное. Шел он к тестю, нес в сумке бидон молока и творог.
Петруха любил Антона. Внешне старик был полной противоположностью зятю: маленький, кривоногий, подвижный. Но характерами они, что называется, сошлись. Оба были бесшабашны, добры и одинаково хвастливы.
В пасеке у старика семь ульев. Если потребуется кому купить меду, идут в Еланино, потому что лучше и дешевле Антонова меда в округе не найдешь. Прошлым летом приезжал в отпуск генерал Зайцев — целое ведро купил и писал потом Антону. «Дорогой Антон Иванович! Меду твоему цены нет. Не знаю, каким бы гостинцем тебя отблагодарить? Авось придумаю что-нибудь к будущему отпуску…»
Петруха тоже шел за медом. Тесть хвастал медосбором, сетовал, что редко навещают его. Дорога узкой просекой разделила чистый сосновый бор, сплошь устланный брусничником и толокнянкой. Солнце застряло и раздробилось в высоких кронах. Духовито пахло смолой. Перед хутором начался пологий спуск к Чижовскому ручью. Петруха сполоснул лицо, пригоршнями напился.
Три избы осталось: одна — тестя, две — заколоченные, осенью на дрова увезут. Поле вытянулось в одну сторону, с другой — лес подступает почти к самым гумнам. Ульи тестевы стоят не только в палисаднике, а и прямо на улице, никому они теперь не мешают: ни людей нет, ни скотины.
Хозяина не оказалось дома. В щели над дверью Петруха нашел ключ, шагнул в избяную прохладу. И на мосту, и в полупустой избе пахло сотами и медом, беспорядочно были расставлены порожние рамки, на лавке лежали березовые гнилуши, дымарь, сетка. И ничего более, кроме пузатого самовара, одиноко возвышающегося на столе, по которому ползала проныра оса, лакомясь медом, пропитавшим доски.
Петруха привалился к подоконнику, тоскливо посматривая в ожидании тестя на тропинку, уходившую гумнами к ближнему лесу. Пчелы, казалось, бесцельно сновали над домиками; наблюдая за ними, Петруха уже начал проклинать старика, но тот вдруг появился на тропинке. Белобородый, похожий на гнома, он частил быстрыми шажками, словно знал, что зять ждет, а может быть, и заметил его в окне не утратившими зоркость глазами.
Старик обрадовался приходу Петрухи. Не снимая с пояса плетенных из бересты «ножен» для бруска, вошел в избу.
— Смотрю, кто-то сидит у окошка! Ну, слава богу, что надумал проведать. Ух, и жара седня, в лесу и то парко.
— Я уж расстроился, думаю, подожду малость — да в обратную. Любка вот молока и творогу прислала.
— Постой, я моментом самовар вздую: пить хочется — спасу нет, — сказал Антон.
Он быстро подогрел самовар, насыпав в него жарких еловых шишек, принес из чулана блюдо меду и початую бутылку. Петруха поджидал, когда тесть перестанет хлопотать.
— Любаха, Ванюшка живы-здоровы?
— Все в порядке. Ванюшка здоровый парень растет.
— Ну, будем и мы здоровы! — произнес Антон.
— Я медку подболтаю для пользы, — зачерпывая ложкой мед, приговаривал Петруха.
— На себя еще не дают косить?
— Не-е.
— Ну и шут с ним, — махнул рукой старик. — Я вам пособлю. Чичас вот ходил косить, травы-то в лесу — не выкосишь. Ужо сметаю стожок.
— Как разрешат покос, приеду. Трактор мне новый дали. И-ык…
— Ты чайку выпей, — посоветовал Антон. После второй стопки он переключился на чай. Пот его пронял, то и дело вытирал ладонью крупную каплю, настойчиво повисавшую на носу.
— Совсем забыл, ты ведь соты любишь. Я чичас свежую рамку достану из улья.
— Не стоит, батя, изжалят, они ведь не любят этот запах.
