…Минут через пятнадцать еланинские жители были в полном сборе. Пришел Алексей Сухов с годовалой дочкой на руках, пришел и старик Антон в помятом холщовом костюме и соломенной шляпе — прямо с пасеки. Сел рядом с председателем, разгладил белую бороду.
— Что же, Борис Лукич, нам ни радиво, ни електричества не проводите? В Бакланове телевизоры смотрят, а мы что? Али хуже других? Али мы отработали свое колхозу — по тридцать годиков без побегу, — дак нам ничего не надо? — не дожидаясь председательского слова, начала разговор Анна Колесова — высокая, плоскогрудая баба.
Поработала она на своем веку и в колхозе, и на лесозаготовках, и на сплаве вровень с мужиками, и бригадиром. Одна вырастила сыновей. Лицо у Анны узкое, кожа на нем сухая, темная, как пожухлый осенний лист.
— Об этом я и приехал поговорить, — доложил Ершов. — Нет смысла тянуть сюда две линии. Одних столбов потребуется триста штук. Вы должны понять это, товарищи. Давайте трезво обсудим.
— Антиресно! — осуждающе качнул головой Антон.
— Вчера заседало правление. Решили переселять вас в Бакланово. Вот я и собрал вас.
— Агитировать, значит? — снова вставил Антон и нетерпеливо поскреб ногтями по волосатой щеке.
— Да, агитировать. — Ершов обвел всех взглядом, опершись локтем на острое колено, взял в горсть подбородок. — Знаю, трудно бросать насиженное место, но сделать это рано или поздно придется.
— Куда же это ты нас, Борис Лукич, селить собираешься? Может, к себе на постой возьмешь? — подшутила Варвара Сухарева. Сложив на груди пухлые руки, усеянные золотинками, она насмешливо переглянулась с подругами. Вся она была толстая и круглая, и лицо было круглым, и губы округлялись, когда начинала окать, и оттого казалось, что слова выкатываются из ее рта.
— Решили отдать вам два дома, которые строились для молодоженов. Молодые подождут до будущего года, у родителей поживут. Думайте. И мой совет — соглашайтесь.
— Чего думать? Я хоть сейчас готов ехать, — огорошил баб Алексей Сухов. — Моей Ирке нынче в школу идти. Ты как, Петрух? — спросил он приятеля.
— Если квартиру дают, согласен. В мастерские ходить за шесть верст надоело.
— Ты бы языком-то помене болтал, — одернул зятя Антон. — Режешь не мерявши.
— Что же вы, Антон Иванович, останавливаете его? — повернулся к старику Ершов. — Если дочь с мужем переедут, неужели останетесь?
— Эк удивил! — колко глянул на председателя Антон. — Да по мне, пущай все уезжают.
— А вы?
— А я — ни в жись! Что где родится, то там и пригодится. Вот мой сказ. И никаких гвоздей! Силой не повезете, не дадено вам таких установлений.
— Зря горячитесь, Антон Иванович. — Ершов кинул под каблук окурок. — Дело тут добровольное. Кто еще согласен переезжать?
— Надо подумать. У нас здесь и покос и огороды; грибы, ягоды — под руками. Привыкли к своему-то месту, — сказала тетка Устинья.
— То-то и оно, — одобрил Антон. На баб он надеялся: эти не бросят свою деревню.
Начались сомнения.
— Надо сенокос справить, а потом уж решать.
— Знамо, осенью, когда в огородах все уберем. Куда спешить.
— Коров-то где держать, коли переедем? Кто придумал строить в деревне избы без двора?
— А это по-городски жить приучают, без хозяйства, как пролетариев. Э-эх! — мотнув головой, усмехнулся старик.
— Все идет к тому, что продавать надобно коров.
— Только без паники, товарищи. Для коров поставим рядом с домами сараи, — пообещал Ершов.
— Ну, что твои сараи? — уже сердито вопросил Антон. — Не сараи надобны, а дворы, вот такие, — он показал на ближний дом. — Чтобы и корове просторно было, и для овец — хлев, и сена на повети — возов десять. Никуда зимой за ним не езди, только скидывай по охапочке в задачу. И все под одной крышей с избой. А ты — сараи!
— В конце концов, молоко у нас продается прямо на ферме, берите сколько потребуется.
— На нашу пенсию много не накупишь.
— От своей коровки молочко совсем другое.
— Ну вот что: решайте, бабы, а я пошел. — Антон поднялся, подал руку председателю.
— Полно тарантить-то, посиди, — хотела остановить его Анна.
— Чего тут высидишь? Вощина не соты — болтовня не толк. Я сказал свое слово. И кончен бал!
Это было прошлым летом. А нынче Антон один как перст. Первыми уехали молодые: Суховы со своей ребятней и Любка с Петрухой. Бабы повздыхали, посетовали, посомневались, но тоже вскоре одна за другой перебрались в Бакланово.
Антон поначалу бодрился: «Пущай поживут новой жизнью. Я тут сам себе пан. И пчелам спокойней будет».
Но когда осень раздождилась, когда подули ветры-листобои, и ульи были убраны во двор, и делать, по сути, стало нечего, тогда старый понял, как длинны и однообразны дни одинокого человека, как бессонны его ночи.
Над опустевшей деревней, над черным лесом, кажется, задевая за вершины елей, нескончаемо тянулись серые, косматые тучи. Окна слезились. В простенок скреблась оголенными ветвями продрогшая береза, будто просилась в избу. «Надо спилить сучок», — в который раз говорил себе Антон и все забывал о своем намерении.
