— Смотри-кате, как распихали скирду! Тот край целиком свезли.
— Это когда моряка стаскивали.
— Ничего, поправим, — успокоил Мишка.
— Вы ребят ругайте, вон рукав у кофты оторвали, совсем как дикари.
— Да и вы радехоньки поблаговать-то.
— Ой, пить как хочется! — сказала Сонька, заглядывая в пустое ведерко.
— Вань, сходи по воду, ты помоложе всех, — распорядился Мишка.
— Давайте бросим жребий.
— Стыдись! Тебя девушки просят.
Ванька неохотно направился в лес к роднику, на ходу вытряхивая из перепутанных волос сено.
— Эко гриву-то отрастил, как повесма болтаются до плеч! — посмеялась бригадирка.
— По городской моде. Скоро и этого студента обкорнают под ноль: осенью — в армию.
Присели отдохнуть в тень под скирду. Мишка втиснулся между Ларисой и Сонькой, шутливо обнял обеих сразу.
— Вишь, парня по воду послал, а сам развалился, как Стенька Разин! — упрекнула Августа Васильевна.
— Правильно, должен помогать, раз практику у меня проходит.
— Посмотрела бы Галина, как ты здесь забавляешься.
— Если у меня настроение такое?
— Да у тебя всегда — настроение.
Мишка знал, что жена в поле не появится, поэтому, беспечно покусывая травинку, косил глазами на Ларисино раскрасневшееся лицо, словно со сна припухшие губы и опять угадывал отзывчивость, встречаясь с ней глазами.
Попили принесенной с ключа воды да затянули песню. Голосистые девчонки, жаворонками заливаются. У них тоже после городской-то тесной жизни небось хмелеют головы от этого раздолья, от бередливого запаха сена. Августа Васильевна не торопила с работой, молча смотрела с отстраненной задумчивостью на обшарпанные, потускневшие носки своих резиновых бот.
В теплом июльском поднебесье мелькали стрижи, и для песни была птичья свобода, казалось, ее уносило до самого горизонта, где далекий край леса скрывался знойной мглой. Мишкина душа всегда ждала таких минут, ради которых, может быть, существовала вся остальная обыденная, прискучившая жизнь. Осторожно взял в ладонь Ларисины пальцы — не отняла руку…
До вечера сметали еще одну скирду. Девчонкам захотелось купаться, Мишка повез их прямо в тракторной тележке на реку. Только Нинка-куколка ловко пристроилась на Ванькином мотоцикле: умчались вперед. Догадливым оказался студент.
С дороги на поле вырулил председательский «газик». Иван Фомич Ферапонтов грузно вывалился из узкой дверцы, так что машина покачнулась на рессорах. Окинув взглядом клеверище, он заметил удаляющийся под изволок трактор, спросил бригадирку:
— Данилов?
— Кто же еще?
— Ведь знает прекрасно, анархист, что нельзя людей перевозить в прицепе! Ну, когда-нибудь доездится.
— Довезу, смеется, до реки, подыму тележку и высыплю девок в воду. Пошутил, конечно.
— Этот всякое может протяпать. — Ферапонтов вытер шею и шадровитое, распаренное лицо скомканным носовым платком. — Хорошо ли, Васильевна, помогают девчонки?
— Да не пожалуюсь. Вон какие две хоромины сметали.
Иван Фомич обошел скирды, раза два запустил руку по самый локоть в клевер, как будто не доверял бригадирке.
— Картошки просили работницы-то, я посмотрел — еще мелка, рано ее подкапывать. Мяса им выписал, пусть идут к Андреяновичу получать. Завтра поднажмите с загребкой, а то как бы дождя не было.
Из-за ольховника от реки донеслись визгливые крики девчонок.
— Мишка что-нибудь озорует, — понимающе кивнула Августа Васильевна.
— Как есть Казак, — коротко определил председатель.
Казаком Мишку Данилова прозвал еще в детстве конюх, старик Горбунов, служивший когда-то в кавалерии. В родной Мишкиной деревне Рогачеве была в ту пору конюшня и несколько лошадей. Горбунов обучал ездить верхом всех рогачевских ребят, каждому это стоило синяков и шишек, потому что без седла усидеть на круглой спине лошади, когда она начинает трястись при беге, трудно: то в одну сторону сползаешь, то в другую, пока не полетишь кувырком.
Мишка не падал, с первого раза пустил лошадь во всю прыть, словно родился в седле. Старик Горбунов поощрял его талант, разрешал кататься на диковатом выездном мерине и всегда, наблюдая, с какой уверенностью его ученик обращается с лошадью, восхищенно приговаривал:
— Удалец! Казак! Годен в кавалерию!
Служить Мишке, конечно, пришлось не в кавалерии, и, может быть, век не пригодилась бы ему горбуновская выучка, да угодил он в пастухи после демобилизации. Другому бы гордость не позволила, не согласился бы. У Мишки характер легкий, быстро уговорил его Ферапонтов, пообещав хороший заработок и верховую лошадь.
По сравнению с армейскими строгостями (Мишка частенько получал наряды вне очереди и на гауптвахте побывал) понравилась ему такая свобода — сам себе начальник: хочешь, иди пешком за ленивым коровьим стадом, хочешь, сиди в седле, как фараон. Стадо легло — и ты ложись. Можно книжку читать или просто курить и разглядывать облачка — хорошие мысли приходят. Миша даже пробовал стихи сочинять: еще в армии начал от тоски по дому. Складные получаются строчки, не хуже, чем в книгах печатают, показать бы какому-то незнакомому толковому человеку. Свои узнают — станут смеяться.
