Анеле постоянно носила соломенную шляпку с аккуратным цилиндрическим верхом, подвязывала голубенькую ленту под мясистым подбородком. Общий вид девушки говорил о том, что барышня имеет характер излишне веселый, даже ветреный, и в общении с незнакомыми людьми эта юная барышня восемнадцати лет от роду, надо думать, весьма неразборчива. При разговоре Анеле смешно морщила свой курносый носик, на щеках ее образовывались трогательные ямочки, а руки всегда находились в движении, что также говорило о бурном проявлении ее чувств. Она проживала в квартире с бабушкой преклонных лет, по-родственному заботилась о ней и заодно помогала старухе-портнихе шить на дому платья.
Управившись с необходимыми делами, Андрис, выйдя в сад, тщательно вымылся по пояс под рукомойником, затем надел дешевую, слегка поношенную, купленную на базаре на свою первую в жизни зарплату сотрудника милиции одежду — светлую сорочку, серые брюки, начищенные до блеска коричневые ботинки — и собрался выйти из дома, чтобы отправиться на свидание со своей девушкой.
— Андрис, — окликнула тетя, с интересом наблюдавшая с постели за его приготовлениями, — помнишь золотое правило — к барышням принято ходить с цветами?
— Помню, тетушка, — отозвался с улыбкой парень, чмокнул ее в прохладный лоб и торопливо вышел в сад. На расположенной у стены дома клумбе он быстро нарвал розовых астр, привстав на носки, заглянул через открытое окно в комнату, негромко сказал: — Тетушка, до утра не ждите.
— Аль я не понимаю, — донесся из глубины довольно бодрый голос старухи, потом раздался приглушенный смех, и тотчас следом за ним пожилая женщина зашлась натужным кашлем, на морщинистых глазах выступили слезы, но она все равно нашла в себе силы шепотом произнести: — Сама молодая была…
Андрис вывел из сарайчика старенький велосипед, которым раньше владел сгинувший на войне муж тети, на ходу запрыгнул в седло. Видавшая виды несложная техника равномерно скрипела, когда парень с силой налегал левой ногой на педаль. Проехав два квартала, он свернул в тихую глухую улочку и сразу же увидел в тусклом свете луны темный силуэт лошади, стоявшей с понуро опущенной головой, запряженной в легкую, с закрытым верхом бричку.
«Кто это мог приехать на ночь глядя к Пеликсасу? — машинально подумал Андрис, продолжая не спеша крутить педали, зная, что хозяйка дома, Илзе Эглитис, находится в КПЗ. — Не иначе, его дружки из какой-нибудь деревни неподалеку».
Заинтригованный этим обстоятельством, к тому же наслышанный об убийстве старика Эхманса из Тобзина и пропажей его упряжи, кстати, по описанию очень схожей с этой, Андрис резко затормозил, упираясь ногами в землю. Прислонив велосипед к ограде, полез через частокол. Парень уже находился по ту сторону частокола, как вдруг почувствовал, что нечаянно зацепился рубахой за торчавший из поперечной жерди ржавый гвоздь. Мысленно взвыв от подобной несправедливости, он попытался аккуратно освободить рубаху. Но то, что без труда можно было сделать днем, в темноте не представлялось возможным, и тогда Андрис без сожаления рванул на себя подол рубахи; послышался треск раздираемой ткани. Не обращая внимания на болтавшийся сбоку выдранный клок, парень осторожно двинулся через палисадник к дому, к окну, где виднелась тусклая полоска света. Подкравшись к высокому окну, Андрис уцепился кончиками тонких пальцев за подоконник, подтянулся, заглянул внутрь помещения в узкую щелочку подвернувшегося уголка шторы.
Мысль, неожиданно пришедшая на улице в голову, сразу же нашла свое подтверждение в лице находившихся в зале вооруженных людей из леса. Сквозь стекло, напрягая свой и без того острый слух, Андрис смог расслышать, как низкорослый, плюгавенький на вид человек с черным протезом вместо правой руки, который, судя по ориентировке, и был тем самым командиром недобитых фашистов-коллаборационистов Улдисом Культей, негромко распоряжался:
— Ну-ка, парни, несите другую простыню. Будем казнить предателя.
На полу лежал со связанными руками Пеликсас. От слов полковника он принялся дергаться всем туловищем, как огромный червяк, напрасно пытаясь развязать руки, хрипел, скрежеща зубами:
— Что ж ты, падла безрукая, делаешь? Своих братьев-латышей убиваешь?
— Не брат ты мне, шкура продажная, — отвечал со злобным выражением на лице Улдис, с чрезмерным интересом наблюдая, как парни принесли простыню, смочили ее водой, затем туго скрутили и ловким умелым приемом сделали на конце петлю. — Пианино сюда.
Дайнис и Виерстурс с торжествующими ухмылками с готовностью приволокли от стены массивный музыкальный инструмент, установили под люстрой. Каспар быстро переставил с пианино подсвечник на стол. Ступив на деловито подставленный Харальдом стульчик, он поспешно взобрался на тускло мерцающую в робком дрожащем свете витых свечей гладкую блестящую поверхность музыкального инструмента, в эту недобрую минуту предназначенного исполнить роль эшафота. Криво улыбаясь, Каспар подергал рукой крюк, убеждаясь в его надежности, затем перекинул через него жгут из мокрой простыни и крепко завязал на узел.
