В жаркие летние дни приятно наблюдать, как разрастаются нагромождения кучевых облаков, как в быстро меняющихся их очертаниях видятся нам то фантастические белые замки, то величественные головы старцев, окутанные чалмой, то целые группы белых великанов. Вспомните величавые разливы Амура-батюшки, несущего на своей необъятной груди «Ракеты» и теплоходы, вспомните уютные уголки на берегах озер и проток, при виде которых сам собой вырывается вздох: ах, какая прелесть! Смотришь, и кажется, картина навечно врезана в память, но проходит день-два, и многое, если не все, улетучилось, остались только самые общие представления. Да, видел лес, горы, долы. Интересное место… И самому становится тошно от такого пересказа.
Сколько раз я испытывал горечь от того, что картины более свежие и яркие начисто заслоняли собой виденные прежде, да и о них рассказать был не в состоянии, потому что не хватало слов. Как свежо у меня это чувство утраты. Оно всякий раз овладевает мною, когда возвращаюсь из странствий по родному краю, не сделав снимков или беглых зарисовок и этюдов. Не всегда и не везде бывает возможно раскрыть краски, но если уж не утерпел, раскрыл этюдник, чтоб ухватить хоть перышко жар-птицы — Природы, то тут все иные заботы отступают. Что успеешь за полчаса-час, когда тебя ждут спутники, другие дела и атакуют полчища комаров, мошек и безжалостно жалящих оводов?! Разве самую малость. Однако и эти отдельные листочки с ветвистого древа природы, набранные от случая к случаю, дают представление о неповторимом облике Приамурья.
Если зори, закаты, величественные панорамы гор и лесов доступны взору каждого, то иные свои причуды природа открывает лишь людям любознательным, с известной долей воображения. Природа — большая мастерица на всякие причуды.
Проезжая Амуром мимо Нижней Тамбовки, я всегда вижу, если гора не закрыта облаками, огромный останец на вершине Чаятына. Он всякий раз представляется мне землепроходцем, глядящим в сторону океана. Но кто мог высечь из твердейшего базальта такой огромный монумент, видимый на двенадцать километров? Я разумом понимаю, что он изваян ветрами, водой и морозами, как и подобный ему «Дед» в красноярских «Столбах», но что толку, если в моем воображении это фигура Ерофея Хабарова в шубе. Только б чуть-чуть подправить его, и он был бы хорош.
Природе зачастую не хватает лишь этого «чуть-чуть», чтобы довести начатое до состояния определенности, при котором скала, камень, корень или иной материал обретает ясную для каждого форму.
При свете дня в лесу все обычно и понятно, без всякой загадочности: с дряхлой перестойной ели свешиваются сивые бороды мхов и лишайников, а на черные пни-выворотни даже и не смотришь. Но вот сумерки обволакивают землю, и выворотни начинают дыбиться медведями и иными чудищами, а в чаще на месте лишайников вдруг проглядывают какие-то лики и таинственные фигуры, и в душу невольно закрадывается страх. Так и кажется, что тебя подстерегают разные нелюди, и разыгравшееся воображение угодливо рисует их очертания. Утром взошло солнце и… нет ничего. Пень смотрится пнем, выворотень — выворотнем, а там, где чудились лики, — просто ветви и лишайники.
Такое бывает и на реке, когда плывешь по ней на лодке: иная коряга похожа на плывущего сохатого, другая фантастическим зверем тянет лапы…
Такие причуды, обусловленные сменой освещения, дают пищу воображению, но ничего не оставляют в руках. А есть такие, что, обративши на себя взор любопытного человека, остаются фигурой зверя, птицы, рыбы, человека в какой-нибудь странной позе, которым недостает лишь чуть-чуть, чтоб обрести ясно видимую форму.
Несколько лет назад мой приятель, охотясь в тайге, впервые приобщился к поискам интересных лесных диковинок. Он набегался по тайге в поисках зверя, утомился и присел отдохнуть. «И вот, — рассказывал он мне, — сижу, а у самого такое ощущение, что кто-то на меня глядит. Кажется, что даже спиной чувствую на себе чей-то взгляд. Повернулся туда-сюда — никого. Что за черт, думаю. Глянул чего-то кверху, а надо мной, на стволе ольхи, — нарост величиной с голову и на нем разрывы в коре. Солнце падает сбоку, и эти разрывы — раскосые глаза, рот в ухмылке. Рожа самая натуральная. Ах, чтоб тебя! Достал из заплечного мешка топор, Сейчас я до тебя доберусь, покажу, как скалиться над человеком. А ольха изрядная вымахала, сантиметров двадцать в диаметре. Срубил я ее, а она завесилась на соседних деревьях и не падает. Снова ее срубил. Опять неудача — висит. Зло меня разобрало — подрубил ее в третий раз — упала».
Приятель добрался к избушке в конце дня, взмокший от пота. Скинул с плеч мешок и говорит:
— Погляди, что я принес. Эндури, лесной бог. Километров десять на себе пер…