Путик вывел нас на реку Аимку. Перешли ее по упавшей лесине. На белой льдине — черная птица, похожая на скворца. Оляпка. Нырнула в зеленый поток, долго не показывалась, потом вынырнула. Вода к ней не пристает, и оляпка в любое время года кормится на горных ключах и реках, не боясь морозов. У небольшой отдушины поставили капкан на норку — тут ее лаз, должна попасться. В рукаве перегородили поток двумя валежинами и камнями, а посредине поставили капкан на выдру. Потом сели отдохнуть. Глядя на каменистые обрывы берега, Черепанов сказал, что неподалеку есть ключи, из-под земли бьют. Холодные, а вода в них будто кипит. Очень вкусная вода, много крепче газированной, которую в городе по киоскам продают. Что твой нарзан…
Дни в тайге не идут, а летят, не уследишь. Подошло время мне уходить. Небо хмурилось, лес стоял мрачный, притихший, будто вымерший, сырая морось висла в воздухе, оседала пылью на одежде, на лице и руках, и я побаивался, как бы меня не застиг большой снегопад, тогда не скоро выберешься.
— Чего торопишься, — говорил Черепанов, — снег выпадет, чушку убьем, мясо есть будем. А то в тайге с охотниками жил, а мяса хорошего не отведал. Погоди…
— Нет, пора, работа ждет.
— Провожу тебя, — сказал Проскуряков, видя, что я собираюсь.
Он помог мне перебраться по осклизлым валежинам через Аимку и Мухен и тут простился.
— До Халгакана тропа набита хорошо, иди, никуда не сворачивай, к вечеру в избушке будешь! — и пошел.
Я смотрю ему вслед: он уходит, как солдат, в серой обрезанной шинели, подпоясанный ремнем, с карабином, наискосок перечеркнувшим широкую спину. Уходит легким скорым шагом, и на миг мне кажется, что земля сама послушно плывет ему под ноги. Рядовой тайги. Удачи тебе, охотник!
В лесу быстро темнеет, морось переходит в мелкий сыпучий снежок, который на глазах выбеливает тропу. За мной остается ненадолго черная цепочка следов. Как я ни поторапливался, а ранняя ночь все-таки прихватила меня: к Халгакану вышел, когда в избушке уже горел огонек.
В тайге путников встречают приветливо: заходи, раздевайся, будь как дома! Здесь путнику рады: свежий человек, будет о чем поговорить.
Чуть забрезжило утро, как охотник и геологи отправились по ключам, в сопки, в кедрачи дремучие. Одни землю бурить, другие по маршруту, а охотник зверя выслеживать. Паутинки людских следов даже в глухой тайге перекрещиваются, накладываются одна на другую, образуя тропки, обозначенные затесками. След человека на земле.
Вот и мы идем, Впереди проворно шагает охотник. В легких унтах он печатает неширокий, но четкий след на снегу. За плечами у него мешок на рогульках с небольшой поклажей и два ружья: малопулька — на рябчика и белку и дробовик — на мясного зверя.
— А что ж у вас, никакого оружия? — спрашивает он меня.
— Палочка-погонялочка. Я человек мирный…
— А вдруг медведь? Что тогда?
Я пожимаю плечами. Не всякий бросается на человека, да и зверя нынче мало, сами охотники говорили.
Охотнику пора сворачивать на свой путик. Простились. Минут через десять я услышал выстрелы: на кого-то набрел охотник.
Иду. Снегу за ночь нападало по щиколотку и еще подваливает. Кругом белым-бело и как-то непривычно: вроде тесно, темно в лесу было и вдруг светло, просторно и дерево от дерева далеко. Снег под ногами поскрипывает — рып-рып, палочка вперед тянет, постукивает, белая лента тропы вдаль зовет, манит. Ноги идут, а глаза жадно высматривают все по сторонам, чтобы чего-то не упустить. Вот белочка испугалась черного усатого зверя-великана, кинулись наутек, по кедру вверх, вверх. Пушистая струйка снега змейкой скользнула с дерева в том месте, где белка прыгнула с ветки на ветку. Нет белки, затаилась.
Под снеговой одеждой опустили рукава темные ели и пихты. Кедры стоят гордо, непоколебимо: снежная ноша таким богатырям не в тягость. Кустарники притихли, притаились, греют тонкие иззябшие ручонки-веточки в белых пушистых рукавичках. Снова зацвел, краше чем летом, дудник, стоит, белой шапкой-зонтиком выхваляется.
Лесные зверушки — колонки, мыши, белочки проложили через тропу первые стежки следов, словно спешат объявиться: тут мы, никуда не делись.
Снег еще валит крупными хлопьями, лениво, будто ничего не случилось и не скоро будет, а вверху уже произошел перелом. Вот-вот следом за тишиной придет ветер, сорвет волшебные наряды матушки зимы, в которые так старательно убрался лес, и будет долго и яростно вытряхивать снег отовсюду, где он только мог задержаться, не долетев до земли. На Дальнем Востоке не часто увидишь лес в снежном наряде. А пока я иду, наслаждаясь чудесными картинами зимнего леса, на которые не скупится природа, и в голове неотвязно вертятся стихи про Мороза-воеводу, который обходит свои владения и смотрит, хорошо ли убраны лесные поляны, крепко ли закованы льдом ключи. Вижу, как он прошелся по вершинам, как закачались высокие ели, как вздрогнули кедры и один, видно пробудившийся от дремы, уронил на дорогу шишку. Шишка золотистая, в комочках стылой смолы, орешки в ней крупные, один к одному.
Ну где, когда еще увидишь такое?