— Раз не любишь ты меня больше, уйду я куда глаза глядят. Будешь ты меня звать, но никогда больше не дозовешься.
С этими словами он взял ее, с руки на руку перекинул, и сестра превратилась в серую кукушку, вспорхнула и улетела в лес. Вылетая, она обронила с ноги сапожок, и на том месте, где он упал, вырос красивый лесной цветок.
С тех пор больше никто ни брата, ни сестры не видел. Зато каждой весной все слышат, как зовет сестра своего братца:
— Я-куб! Я-куб! Я-куб!..
«Я-куб», а вовсе не «ку-ку!», как некоторые считают. Позовет, позовет она его в одном месте, летит в другое:
— Я-куб! Я-куб!
Не дозвавшись, вспомнит она про своего панича-черта, засмеется от радости и полетит к нему в глушь. Летит низко, между самыми кустами, чтоб люди не видели. Вот поэтому-то услышать кукушку может всякий, а увидеть ее трудно. Бесшумно мелькнет мимо вас темная птица и скроется в зеленой чаще, так что и разглядеть ее не успеете.
Слушая кукушку, вспомнил я эту печальную историю, давным-давно рассказанную мне матерью, вспомнил многое другое, что было и не сбылось и до сих пор лежало в самых потаенных уголках, а теперь вдруг ворохнулось. Вспомнил, и стало мне жаль кукушку и еще что-то не сбывшееся (у каждого ведь, если копнуть, найдется о чем пожалеть: эх, не так надо было поступить, а совсем иначе. Тогда все повернулось бы по-другому. Мы часто так думаем, забывая, что и на той тропке, по которой следовало идти, всегда нашлись бы и свои ямки, и камешки и было где споткнуться).
Я бы долго стоял, подпирая дубок плечом и раздумывая, если б меня не отыскали комары. Прилетел один, укусил. Летит второй и с той же песней: «Од-дин!» Третий…
Да позвольте, хоть вы вроде извиняетесь, но ведь я тоже в конце концов один, а вас много! Отмахнулся я от них и нырнул в зеленые кусты, чтоб они даже след мой потеряли. Под орешничком и дубнячком оказалось полно ландышей, и такие они стояли опрятненькие, с нанизанными на один стебелек колокольчиками, что я не удержался от соблазна, забыл про свою мимолетную грусть и принялся их собирать. Когда набрал их целый пучок, срезал в середку розовый цветок шипишки — и получился букет. Хотел добавить еще веточку калины с бутоном крупных желтоватых цветов — крупных по краям и мелких посередине, но раздумал: лишнее! Много тут было и примул, которые мы еще называем анютиными глазками, но они уже отцветали, потеряли свою розовую свежесть, выглядели вылинявшими, как ото случается с небом в жаркие июльские дни, когда над землей виснет марево испарений и небо смотрится хоть и безоблачным, но белесым.
Кукушкиных сапожек — этих красивых цветов, нижний лепесток у которых висит мешочком, я не нашел. Наверное, они понадобились кукушке и она их надела на свои ножки: время-то весеннее, сырое!
Так и развеял, растряс по кустам я свою грусть, и так легко стало у меня на душе, будто промыло ее чистой ключевой водичкой. И я подумал: хорошо все-таки, когда есть о чем погрустить, о чем вспомнить, побыв вот так наедине в тихом лесу или у костра на берегу реки. Из омытой души с новой силой начинают бить родники, хочется жить, работать, делать людям добро и оставить после себя след, по которому еще долго шли бы другие.
Домой я вернулся вовремя: на небесных путях при перегруппировке создалась пробка, облака скучились в большую белую гору, потом налились тяжелой синевой, и брызнул дождь, да как полил, так и лил всю ночь напролет!
Мне хорошо помнится день, когда я впервые вышел к Алге, небольшой таежной речке, текущей среди марей и лиственничников. Я жил тогда на станции Литовко, располагал большим запасом времени и мог бродить по окрестным сопкам в поисках живописных мест. С вершины ближней сопки открывался вид на долину Алги, казалось, до речки не очень далеко — километров двенадцать-пятнадцать. Говорили к тому же, что в Алге хорошо ловятся караси. И я надумал туда сходить.
Вышел я утром, по росе. Путь лежал сначала по дорожке мимо поселковых огородов, там она растекалась на тропки и в лесу терялась вовсе в зарослях орешника, леспедецы, каких-то ползучих трав, которые, словно сеткой, накрывали землю. Над этими зарослями высились монгольские низкорослые дубки с черными от постоянной сырости и частых лесных палов стволами. Очень скоро я достиг перевала. Июльский день начинался жаркий, солнце стало крепко припекать, и над землей струилось марево, размывая очертания предметов. В прогалинки между деревьями хорошо проглядывалась долина Алги, сама речка и даже ее отдельные плесы. Они поблескивали в затишных местах и густо синели там, где воду ершил ветерок. Казалось, будто обронил кто-то в траву голубое ожерелье…