Над протокой стоял густой медвяный запах, его источали цветущие липы, испятнавшие своими белесыми кронами весь косогор.
— Знаткое место выбрано под пасеку, правда? — кивнув в сторону берега, спросил Павел Тимофеевич. — За ветром, всегда тихое… Ежли пасечника не сменили, глядишь, и медком побалуемся. Самый сбор. Тут липа не то что в Расее, не вся враз цветет. Сначала которая ближе к воде, по низинам. Потом та, что повыше, в сопках. Как по-ученому они различаются — сказать не могу, а пчела долгое время с липы взятку берет. Выгодное дерево. Живем, не замечаем, а если подумать, так меду тут — залейся…
Эти слова он договорил, когда лодка ткнулась в берег у небольшого впадающего в протоку ключика. Путники зашевелились, стали по одному выпрыгивать из лодки, чтоб размять ноги. На сырой заиленной почве уже лежали следы чьих-то сапог и детских босых ножонок. Углубления успели заполниться влагой, и к ней во множестве приникли усталые пчелы, слетевшиеся сюда на водопой. Тут же кружились мелкие пепельно-синеватые мотыльки, и покрупнее — пестрые, будто камуфлированные черно-белыми полосами радужницы Шренка, и кирпично-красного цвета поденки с буровато-серой подбивкой крыльев снизу. Когда они садились на коряжину и складывали крылья, то сливались цветом с застарелой корой дерева.
От этой естественной пчелиной поилки к пасеке поднималась тропка. Стараясь не наступить на ползавших повсюду пчел, я подался за спутниками. И сразу вокруг басовито загудели рыжие полосатые слепни, с каждой минутой увеличиваясь в числе. Узенькая тропка привела к дому, возле которого приютилась пасека. Ульи, числом не менее сотни, окрашенные в самые различные цвета, стояли на расчищенной от деревьев лужайке. Над ними стоял дружный пчелиный гуд, оживлявший тишину разомлевшей в тяжкой дреме природы.
— Принимай гостей, хозяин! — крикнул Павел Тимофеевич, когда на пороге показался пасечник.
— Что ж, заходите, — пригласил мужчина средних лет, со светлыми выгоревшими бровями и красным от солнечного зноя лицом.
Рядом, боязливо выглядывая из-за дверного косяка, держался совсем белоголовый, как лопушок, мальчонка лет семи.
В доме было прохладно и опрятно. Через раскрытую дверь влетали и вылетали пчелы, но мух не было.
Пасечник оказался давним знакомым Павла Тимофеевича и, когда тот принялся выкладывать на стол снедь, принес чашку душистого меду и котелок прохладной медовухи. Мальчонка не мог отвести глаз от белого хлеба, и Павел Тимофеевич протянул ему большой мягкий ломоть, ласково погладил его по голове.
— Бери, бери, малый, кушай на здоровье!
— Спасибо, — застенчиво прошелестел малыш и вышел за порог, неся хлебную краюшку, как драгоценность.
— Наш-то хлеб зачерствел, — как бы извиняясь, сказал пасечник. — В полмесяца раз приезжают за медом, заодно а продукты доставляют, а малому охота свеженького…
— Чего там… Все малые одинаковы. Подрастет, помощник будет отцу с матерью…
— Когда еще, жди. Подрастет, в школу пойдет, а там еще куда-нибудь, и не увидишь. На деревне делать ему нечего, грязь, мухота, а здесь хорошо: рыбу ловим, он за мотыльками гоняется, цветы собирает, да и мне веселее с ним как-то. Все живой голос…
Медовуха оказалась сладкой, но коварной: сразу ударила в голову. За столом завязался оживленный разговор. Я поблагодарил пасечника за угощение и вышел.
За углом к стенке дома был прибит еловый сучок — обычный для пасек «барометр». Очень чувствительный к изменению влажности, он дает знать о предстоящей погоде. Сейчас он показывал на «вёдро». Над холодным кострищем, где пасечник вываривал воск, сбились в плотную шевелящуюся шапку десятки иссиня-черных махаонов. Видно, что-то они нашли для себя привлекательное в пепелище. Я долго наблюдал за их поведением, стараясь разгадать, что же их вяжет в кучу, вплотную друг к дружке.
Подойдя ближе, я взмахнул кепкой, и все махаоны враз взмыли в воздух и закружились черной метелицей, описывая все большие беспорядочные круги над пепелищем. Когда-то, давным-давно, подобно хозяйскому мальчонке, гонялся и я с хворостинкой за такими же мотыльками. И сколько бывало радости, когда удавалось добыть хоть одного такого красавца в ладошку величиной. Но человек растет, жизненные интересы все дальше уводят его от дома, и он перестает находить удовлетворение в малом. Вот только становится ли он от этого счастливее?
Сказать определенно я затруднялся. Скорее наоборот. Пройдут годы, и этот белоголовый мальчуган, возможно, не раз вспомнит дни, проведенные с отцом на пасеке, как лучшую пору своей жизни. Но и удержать человека на месте нельзя, как этих махаонов, разлетевшихся по сторонам. Всему своя пора…