– Об этом не беспокойся, – продолжал Соколов, думаю, девушка старую мать убедила. Она меня часто спрашивала: «Нет ли от Бориса Васильевича какой весточки?» Так что, скоро с вами придется расставаться.
И день прощания настал. Люся взяла с собой в дорогу только самое необходимое. Надежда Ивановна сидела на заднем сидении «Волги», опираясь на подушку, на которой при желании можно было и полежать.
Борис по-хозяйски заколачивал досками окна, двери.
Люся подошла к Соколову попрощаться, он заглянул в волоокие глаза ее и только сейчас понял, что теряет.
Она тихо сказала:
– Прости, что не так, уезжаю, присмотри за домом. Бог даст, свидимся…
Машина, набирая скорость, удалялась. Люди, собравшиеся проводить односелянок, махали им вслед, желая счастливого пути. Растроганная тетя Надя, плача навзрыд, вытирала покрасневшее лицо и кричала в окно: «Мы вас не забудем… Еще встретимся?!»
Проводив друга и соседок, Соколов остался с чувством одиночества и навалившихся на него неприятностей.
Люди встречаются, люди влюбляются, женятся, а у него такая вот холостяцкая судьба, ходить и коротать время в лесу, охранять природу.
Вот и сегодня с раннего утра, собрав рюкзачок с едой, егерь, посмотрев на пустой ружейный сейф, вздохнув, что придется идти на службу без оружия, тихо вышел из дому.
Он шел лесными тропами, минуя кустарники, болота, хвойные леса с гривками.
Наконец, Андрей остановился передохнуть у ручья. Напился прохладной воды и устало растянулся на траве, подсунув под голову рюкзак.
Лучи полуденного солнца пробиваются сквозь лесной шатер «бабьего лета» до самой земли. Что-то томное, одухотворенное тронуло душу Андрея, навевая волнующие стихи:
Андрей смотрит в синь неба, на падающую листву, думает: «Вот и осень уходит, „бабье лето“ скинет свой нарядный „халат“, и скоро польются ее холодные нудные „слезы“, а „бородатый север“ дохнет холодом, а там уж и зима „катит в глаза“.»
Снова бредет егерь Соколов лесными тропами и, вдруг, слышит неспокойное карканье пернатых хищников, Егерь идет на голоса и видит впереди бурую кучу. Приблизился. Перед ним лежит мертвая лосиха, удавленная петлей. Андрей обошел кругом, смотрит, а брюхо вспорото ножом, шкура свисает с боков. «Вот те на-а, – удивляется Соколов, – так вот почему коршунье кричит с вершин деревьев? Значит, здесь уже работает браконьер?» Где он затаился?
Соколов хотел крикнуть, да осекся: ему в спину ударил выстрел. Невыносимо обожгла боль. Егерь даже не успел оглянуться, как его сшибло с ног. Все померкло в глазах…
Очнувшись, Андрей долго смотрел вперед, лежа на боку, соображая, что с ним произошло. Тело дрожало от слабости, спина затекла, от потерянной крови кружилась голова. Он поднялся на колени и долго так сидел.
Уже смеркалось, постепенно жизнь брала вверх. Егерь, качаясь, пошел к торной дороге, поддерживал равновесие суковатой палкой. В полночь, вконец обессиленный, он упал под старой елью. Его из дупла увидела сова и грозно крикнула: «У-у, ух-ты!»
