– Творческий человек, где бы он ни работал, не станет отбывать часы. Он должен стать личностью, в которой бурлит жажда новых познаний. Он стремится расширить общий кругозор. Для того, чтобы стать большим мастером вокального искусства, нужно стать фанатиком, много работать, сосредоточить мысли только на пении. И вот иной певец действительно стал думать только о пении, и все, что не относится к пению, для него как бы меркнет, отходит на второй план. Он будет узким специалистом, не разовьется как личность. Шаляпин общался с выдающимися деятелями искусства: Станиславским, Горьким, Чеховым, Куприным, с художниками, артистами и другими знаменитостями. Постоянное общение с подобными личностями и помогло сформироваться ему, как гению. Нужно, чтобы певец смолоду привык интересоваться общественной жизнью и был в ней активным участником, ведь артист обязательно должен быть культурным человеком. В нашей стране с незапамятных времен складывалась профессиональная вокальная культура, сотни талантливых певцов потрудились, чтобы выработать ее прогрессивные принципы. Среди таких художников России был и твой любимец – Сергей Яковлевич Лемешев.
Соколов вышел в коридор, остановился возле опрокинутого пюпитра, платком вытер лоб, взмокший от нахлынувшего и пережитого. Неожиданно Андрею хлопнули по плечу, он обернулся и увидел сокурсника – Габдрахманова Камила, с которым вместе сдавали экзамены при поступлении.
– Ну, как первый урок? – спросил сияющий Камил.
– Эх, хорошо! – подыграл Андрей.
– Что заставляли петь?
– А меня не заставляли, я сам выбрал песню.
По всему видно, у Г абдрахманова кумир – Магомаев, одевается точь – в – точь, как он, носит такую же прическу и, даже узким лицом напоминает Магомаева.
– А ты чего пел?
– Я спел Магомаевскую «свадьбу», педагог даже хохотала.
– Почему?…
– Я как запел: «Широкой этой свадьбе было места мало и места было мало, и земли-и-и»! Да еще, подняв руки, крикнул: «Эх»!
– Молодец, Камилек, ты поимел успех, ведь ты – будущий Магомаев.
– Еще бы! – радовался студент.
Честно сказать, голос у Габдрахманова – сухой, гортанный, словно пустоцвет какой, Однако же, его в училище приняли.
После ноябрьских праздников в поселке флаги сняты на хранение до лучших времен. Неубранным остался только лозунг, призывающий к трудовому пафосу: «Дадим стране больше сверхплановой древесины!» Люди вернулись в обычное, повседневное состояние с думами о жизни, и хлебе насущном. С раннего утра до позднего вечера в лесу трещат бензопилы, слышатся тяжелые со стоном удары о землю поверженных деревьев, натужно визжат лебедки гусеничных трелевочников.
Все чаще с беспокойством и страхом выглядывает из дупла старой ели большеглазая сова. Нелегкая, но романтичная работа у сучкорубов, очищающих топорами и пилами притрелеванные на эстакаду хлысты, превращая их в бревна.
В ожидании очередного воза рабочие жгут костры, прибирая обрубленный хлам. Брошенные в огонь хвойные лапы вспыхивают ярким пламенем, с шипением летят вокруг крупные искры. Рдеют здоровым румянцем лица рабочих. Горкло пахнет смолой, и одежда так пропахла, что лесоруба почуешь за версту.
У костра и аппетит волчий. Вот молодая женщина с длинными ресницами синих, как небо, глаз, и губами, как спелая калина, положила на бревно пилу «Партнер». Развязала на голове платок, поправила коротко стриженую прическу и, присев на чурбаке, кричит:
– Нина-а, прихвати и мою сумку, давайте полдничать!
– Сама сходишь, не велика барыня, мадам Люси! – перехватив инициативу, ехидно говорит Санька Зубатов.
Люся незамужняя, нареченная местной молодежью – «мадам Люси». На Саньку она не обижается, но может и матюгнуть, себя обидеть не даст.
– Санька, вот когда ты женишься, и так скажешь жене, думаю, ты не получишь от нее самого интересного.
– Это ты на что намекаешь?.. Денег, что ли на бутылку не даст?
– Эх, ты, дубина стоеросовая, только о бутылке и думаешь, есть нечто поинтереснее.
– Люси, а ты за меня вышла бы?
– Надо мамку спросить.
– Дак, ты уже сама старуха, а все мамку спрашиваешь. Нет, не возьму тебя. У тебя нос синеватый, наверное, вино пьешь?
– Не вино, а водку по праздникам… Ну и так – при возможности.
– Во-во, водку, – передразнил Санька, но не договорил: по тракторному волоку из делянки шли вальщик Чураков с помощником Гурьевым.
Подойдя к костру, сняли с голов защитные каски, вытерли потные лица.
Сюда на огонек пришел и мастер леса Лопатин. Он спрашивает Чуракова:
– Что пришел не весел, к низу нос повесил? Как дела-то?
– Дела – как сажа бела, – уклончиво отвечал тот, – хорошо на голове каска была, а то пиши – пропало, сук прилетел на голову, до сих пор из глаз искры сыплются. Вот, смотри, мастер, каска треснула, выписывай новую.
– А у тебя где глаза-то были? – требует ответа Лопатин. – Похоже, сам нарушил технику безопасности, а отвечать за тебя придется мне.
– Ничего я не нарушал, только срезал сосну, помощник толкает ее вилкой в нужное направление, а тут подул ветер в крону и сосна, изменив направление, задела дуплистое дерево, вот с него и прилетел «молоток». Как-то все неожиданно случилось.
