– Если он не слышит нас, то услышит человека. Придется воплотиться в тело, – произнес Сизиф.
– Что? Да постой ты! Объясни по-человечески!
Лиза машинально попыталась схватить Сизифа, чтобы остановить. И тут же сморщилась от фантомной боли, потирая обожженную руку. В этот момент сквозь нее прошел какой-то врач. Его Лиза почти не ощутила.
– Мы так можем? Можем воплощаться? Что же ты раньше молчал?
– Потому что, в отличие от тебя, я умею молчать. Отвечая на твой вопрос: да, мы так можем, но только в исключительных случаях. Наши врата – люди на грани: наркоманы, алкоголики, психически нездоровые, страдающие депрессией, одержимые ненавистью, а также…
Сквозь Лизу и Сизифа провезли каталку, на которой лежал мужчина с перебинтованными запястьями. Возле него шел человек в черном. Он коротко кивнул Сизифу и окинул Лизу быстрым взглядом.
– Ясно, пожить в теле нормального человека у нас шансов нет. Или есть кто-то еще?
– Шансов нет, это точно. И да, есть кое-кто еще. Люди в коме.
Сизиф остановился. И Лиза, до этого не замечавшая, куда он ее ведет, обнаружила, что они стоят перед палатой жены Сергея. В палату как раз заходила медсестра, и они проскользнули следом.
Безвольное тело женщины лежало на койке, утыканное трубками и проводами. Все ее существование сводилось к пикающему звуку этих аппаратов. Они были ее душой и силой, Богом и родной матерью.
Лиза усмехнулась. Потом еще раз, а затем заливисто рассмеялась.
Сизиф вопросительно посмотрел на нее.
– Тебя мама не учила, что нехорошо смеяться над больными?
– Меня мама вообще ничему не учила, – еле выговорила Лиза сквозь смех.
– Заметно.
Лиза сделала глубокий вдох и наконец смогла успокоиться.
– Удачи, – проговорила она. – Я посмеюсь над тобой, когда ты станешь ныть из-за месячных. Надеюсь, ты будешь меня слышать.
Сизиф улыбнулся.
– Я буду тебя слышать, – спокойно ответил он. – Ведь воплощаться будешь ты.
– Что? – Лиза переменилась в лице. – В это?
Она ткнула пальцем в тело женщины.
– Ни за что!
– Мы все знаем правила. По закону возврат на землю недавно развоплотившимся душам запрещен, – сухо говорит Тощий в черном. – И запрет действует до тех пор, пока не отпадет желание земной жизни.
Все начальники смотрят на Сизифа.
Да, он рискнул.
Осознавал ли он, что рискует?
Да, отлично осознавал.
– Ситуация требовала решительных мер, – отвечает он намеренно кратко.
Его слова не должны звучать как оправдание.
Однако внизу, под столом, его рука машинально хватает часы, будто пытаясь удержать драгоценные баллы.
Глупость.
Конечно, глупость.
Он ни в чем не виноват.
Ведь так?
– Но вы понимали, что подвергаете ее душу огромному риску? – вкрадчиво спрашивает Начальник в белом.
Не стоит доверять этому мягкому тону.
Наверное, тому, кого они распылили на атомы и пустили на удобрение этого мира, он тоже задавал вопросы с добрым лицом.
– Да, – так же уверенно отвечает Сизиф, откидываясь на спинку стула. – Я это осознавал. Абсолютно. Поэтому и собирался сопровождать ее на каждом шагу.
– Она задавала какие-нибудь вопросы? – интересуется Начальник в черном.
Перед глазами Сизифа всплывает лицо Лизы:
«А если я нагрешу в ее теле, чья это будет карма?»
Его губы едва заметно расплываются в улыбке.
Эти ее идиотские вопросы.
– Так о чем она спрашивала? – повторяет Начальник в черном, пристально наблюдая за лицом Сизифа.
Тот снова становится совершенно непроницаемым.
– Ни о чем. Абсолютно ни о чем.
Белое тело, ослабленное и отвыкшее от движения, лежало на медицинской койке под пиканье приборов.
Так же, как и каждый день последние три года.
Пиканье приборов давно превратилось в монотонную мелодию, которую никто не замечал, так давно его тон и ритм не менялся. До этого вечера.
Глазные яблоки начали медленное движение под тонкой, почти прозрачной кожей век.
Вправо, влево.
Снова вправо.
Приборы, словно очнувшись, начали пищать чаще и громче.
Вправо, влево.
Длинные светлые ресницы дрогнули.
Тонкий, бледный мизинец с пульсирующей синей веной едва заметно шевельнулся.
В операционной все шло как обычно. Очередное, плановое чудо. Сердце кого-то умершего легло в чужую грудную клетку и вот-вот станет шансом для продолжения жизни чьей-то души. Души, вероятно, пересекавшейся с тем, чье сердце теперь даст ему возможность жить дальше. Может, правда, не в этом воплощении.
Сергей был сосредоточен. Про себя он бормотал молитву, которую всегда читал, когда руки сжимали и разжимали замершее сердце.
– Тампон, – раздался его голос из-под медицинской маски. – Еще тампон.
Сердце забилось в руках Сергея. Кровь запульсировала, а вместе с ней и надежда на жизнь.
В операционную зашла медсестра. Она выходила всего на пятнадцать минут, но за это время успела узнать нечто очень важное.
Даже под маской было видно, что она не в силах сдержать улыбку. Улыбались ее глаза.
Несколько мгновений она колебалась, а затем положила руку в белой перчатке на плечо Сергея. Тот удивленно посмотрел на медсестру. Никто и никогда не отвлекал его во время операции.
