Почти все мои пациенты спят. Раненых больше, чем мне казалось; когда мы успели всем помочь – не постигаю… Волки притащили сюда, к базарному трактиру, тюфяки из тюфячной лавки и какое-то тряпьё разной степени ценности – госпиталь выглядит, как лагерь беженцев. Кирри по третьему кругу замораживает ожоги и колет обезболивающее нашим обгоревшим; среди них – и тот самый дворцовый волчара, с которым мы сцепились ночью. Он притих, устал от боли и больше не отказывается от помощи. Соотечественники Кирри спят в куче, как котята, сложив друг на друга руки-ноги. Подруга-трофей дремлет на коленях у Юу, сцепив руки у него на пояснице. На ней – чистая рубаха, её ноги прикрыты вышитой занавеской, Юу гладит её по плечу и смотрит с болезненной нежностью, которой, казалось бы, на войне совсем не место. Да этой парочке вообще здесь не место! И Элсу, спящему тяжёлым сном лихорадящего рядом со своей бессменной телохранительницей Кору – тоже! Интересно, здесь у нас тыл?
И надолго ли?
– А где Анну? – спрашиваю я.
– Расставляет своих людей, – говорит Марина. – Эткуру и Ви-Э с ним. Ему нужны все; видишь, оставил тут только раненых и северян. Боится за послов… впрочем, Дин-Ли с ним. Я сама задержалась только потому, что за вас как-то неуютно. Мы в самом центре событий. Трудно быть уверенной в чём бы то ни было… Хочешь поесть?
Я не уверен, но киваю. Марина разворачивает кусок полотна, вытаскивает пару лепёшек, пахнущих гарью, и сильно пахнущую гарью копчёную козью ногу. Ри-Ё разливает в разнокалиберные чашки сяшми из вместительного и очень изящного чайника тёмной глины, с прихотливым рельефным орнаментом в виде цветочных гирлянд. Сяшми тоже отдаёт гарью – что делает благородный напиток уж совсем нестерпимой гадостью. Подходит Кирри, присаживается на корточки и отрезает кусочек мяса стеклянным ножом. Ри-Ё подаёт очередную чашку сяшми Юу, тот выпивает залпом. Просыпается лянчинка, облизывает губы – мы даём ей воды со стимулятором, она жадно пьёт. Я смотрю на неё: метаморфоза идёт на всех парах, на удивление хорошо, будто у них с Юу был тщательно спланированный поединок по страстной любви. Она украдкой ощупывает сквозь рубашку собственную грудь; вид у неё трогательно беззащитный и несколько потерянный. Юу что-то шепчет лянчинке на ухо, и она прижимается к нему, зажав его одежду в кулаки. Они откусывают от одного куска лепёшки и пьют сяшми из чашки Юу.
– Умная, – негромко и одобрительно говорит Кору. – Вот я была та ещё дура…
В городе страшно тихо. Мне кажется, что я слышу какие-то далёкие звуки, но это, вероятно, только кажется. Самый тихий час, последний перед рассветом. Ловлю себя на мысли, что страстно не хочу, чтобы он кончался. Я боюсь за своих друзей. Я впервые в жизни вижу войну изнутри – и она уже надоела мне до невозможности. Я её ненавижу.
Слышатся шаги. Кто-то оступается на обломках баррикады.
Кору фокусным движением вытаскивает из-за спины пару пистолетов.
– Не надо, – говорит Марина. – Это Дин-Ли.
Кору кладёт пистолеты рядом с собой. Дин-Ли возникает из-за закопчённой стены, как привидение. Кланяется так светски, что это странно видеть здесь.
– Уважаемая Госпожа А-Рин, – говорит он извиняющимся тоном, – вы просили предупредить, когда изменится обстановка. Обстановка изменилась. Я бы настоятельно посоветовал вам, Уважаемая Госпожа, остаться здесь, по крайней мере, пока.
Марина стряхивает крошки с рук и встаёт.
– Всё так плохо?
– Плохо. Везут пушки от Дворца. Из Данхорета прибыл гонец, сообщивший, что армия на подходе.
Марина внезапно улыбается.
– Погодите, Дин-Ли, милый… Кому гонец сообщил?
– Анну… – Дин-Ли тоже улыбается. – Да, но это ничего не значит.
– Я так не думаю, – говорит Марина. – Мы идём вместе. Ник, ты останешься с ранеными – и я пришлю сюда людей, как только появится возможность.
– Вообще-то, хорошо бы, – говорит Юу. – Если что, раненых перережут первыми. Здоровых здесь маловато, защищать их некому…
Мы переглядываемся – и глаза Марины темнеют.
– Дорогой Л-Та, я каждую минуту буду думать об этом, – говорит она. – Ник, я надеюсь на вас.
– А-Рин, я люблю тебя, – говорю я, нарушая кшинасский придворный этикет. Но не могу не сказать.
– Ты так и не перестал быть варваром с диких гор, – сокрушённо вздыхает Марина, вызывая смешок у северян – и уходит вместе с Дин-Ли, унося с собой половину моего сердца.
Что меня всегда удивляло, так это белизна рассвета…
Закат почти всегда, во всех мирах, багров, кровав, залит расплавленным золотом, пурпурен – что-то такое в нём патетическое, драматическое, тревожное… этакие пышные похороны дня по всем классическим канонам. А вот новый день рождается негромко и неярко. Чуть заметная позолота, еле ощутимая розоватость – в море утренней белизны, нежно и светло, внушает радость и надежду, просто прогоняет тьму и всё, без всякого пафоса, нажима и напряжения. И – редко наблюдаемое таинство: на закате мы бодрствуем, совы, так сказать, а на рассвете мы спим. Наверное, поэтому оптимистов на белом свете меньше, чем пессимистов…
