На площади – свалка. Бойцы спотыкаются о трупы. Ворота разнесли ядрами в клочья, обломки чугунной решётки и тяжёлых створов валяются на разбитой мостовой. Пяток разбитых телег и какие-то бочки используются нашими, как прикрытие для стрелков – но как они разбирают в общей сутолоке рукопашной, по кому стрелять, не постигаю. Сверху, с городской стены, палят из пушек по наступающим – но выстрелы всё реже. Всё вокруг затянуто дымом – и я мало что могу разобрать. От едкой пороховой вони тяжело дышать.
И тут меня осеняет, что, в сущности, я не знаю, что делать. Я – сугубо штатский человек, и я – последний землянин, который обнажит оружие в чужом мире для чего-нибудь, кроме тренировки, игры или попытки достичь взаимопонимания. И сейчас – никого из них я не убью.
Я не могу, не имею права их убивать.
Следовательно, сейчас убьют меня. Я спокойно, как-то отстранённо, это понимаю – и обвожу площадь внимательным взглядом, следя за качеством передачи изображения. Для далёкой Родины – напоследок.
На брусчатке, в метре от моей ступни – тонкая рука в медном браслете, воскового цвета, заканчивающаяся у локтя лохмотьями красного мяса и белой торчащей костью; и почему для меня в этой бойне должны быть какие-то исключения? Потому что я тут наблюдатель?
Нухру вдруг резко толкает меня в плечо – пуля обдирает мне щёку и выбивает фонтанчик каменной крошки из стены дома.
– Дурак ты, – шипит Нухру и тянет меня за руку по какой-то сложной траектории. – Не дёргайся, ты, я твою шкуру спасаю, чтоб не подстрелили тебя, дурака…
Мы пробираемся вдоль стен, по периметру площади. Нухру дёргает меня то и дело, останавливает или заставляет двигаться быстрее – и я, убей меня Бог, не понимаю, какая ему в этом корысть.
– Куда ты меня тащишь, друг дорогой, а? – спрашиваю я, когда мы оба вжимаемся в нишу у разбитого фонтана, а в ворота влетает ядро, врезавшись в стену метрах в десяти от нас. Брызжет щебень, какие-то осколки… вытираю лицо – больно…
Нухру стоит так, что у меня закрадываются подозрения: он намерен закрывать меня собой.
– На стену я тебя тащу, – говорит он. – Куда же ещё? К Анну твоему. И я тебя туда дотащу живым, чтоб ты сдох, – и снова дёргает за руку. – Пригнись, дылда… нет, наши – идиоты всё-таки… по кому они сейчас-то садят из пушек, отцов их пообрезать…
Этого парня я совершенно перестал понимать. Он лупит меня плечом о каменный выступ, который раньше был, наверное, какой-то архитектурной деталью, он стреляет из пистолета куда-то в пороховой дым и белый свет – в кого-то, я всё-таки думаю, он заставляет меня прижаться к стене – и тут нас замечает волчица с растрёпанными кудрями и окровавленным мечом.
– Ник! – кричит она радостно и перепуганно, и они вдвоём с Нухру начинают меня защищать изо всех сил – отбиться уже невозможно.
В их глазах я – штатский недотёпа, и они совершенно правы. Они – наша волчица и волк из Дворца – действуют заодно, слаженно и чётко; Нухру что ж, теперь на нашей стороне?!
А я, как полагается недотёпе-этнографу, мешаю людям спокойно воевать.
Нухру и волчица парируют удары, предназначенные мне. А я прохожу полем битвы, не обнажив меча – и мне не дают остановиться, чтобы помочь юному волку, лежащему на мостовой, который кричит и хватает меня за ногу. Меня волокут волоком, пули свистят, кажется, у самого лица, я чувствую себя, как замороженный, но пытаюсь сопротивляться своим милым друзьям, которые рискуют собой из-за меня.
– Иди же, иди! – вопит Нухру и бьёт меня в спину кулаком, а волчица тянет меня за руку, а я пытаюсь вырываться и говорить, что вот там же раненый, и со стены бухает пушка, а на той стороне визжит лошадь, и кто-то стреляет из мушкета старого образца у меня под самым ухом так, что я чуть не подпрыгиваю, и передо мной кто-то распахивает дверь в темноту, а Нухру и волчица вталкивают меня во мрак, воняющий кошачьим аммиаком, и я чуть не падаю на ступеньки, а сверху – свет, и я бегу наверх.
И меня хватают за руки изо всех сил прежде, чем я успеваю что-то сообразить.
– Ник, миленький, жив! – выпаливает Ви-Э и тащит на солнечный свет, с лестницы, расположенной внутри стены, на смотровую площадку и дорожку для дозорных. – Хорошо, что ты пришёл. Мой Лев ранен, а у А-Рин кончилось лекарство.
Здесь воюют, как дело делают. Волки и волчицы с пистолетами и ружьями – у бойниц. Дин-Ли и волчица, с ног до головы в пороховой копоти, как черти, льют воду на пушки; это бесполезно, впрочем – ядер больше нет. И на смотровой площадке, прижавшись спинами к зубцам, защищающим бойцов – Анну, Эткуру и Марина. Три стратега, изучающие обстановку.
У Эткуру на плече – повязка из платка, вымокшего в крови. И я подхожу остановить кровотечение и наложить нормальный пластырь, тут же ощутив себя в своей тарелке. А Марина говорит:
– Вовремя, Ник. Взгляни туда.
Туда? А что там такого? Бой за город, я это видел снизу. Подробно. Я вкалываю Эткуру стимулятор, и он сжимает мою руку:
– Вряд ли понадобится, Ник, но спасибо всё равно, – и снова поворачивается туда, куда все они смотрят.
И я, в конце концов, смотрю.
