Мы кочевали из города в город, словно заметали следы. В шесть утра бежали на автовокзал или речную пристань, запихав в сумку огурцы и сыр для завтрака, а там – левый берег Волги, Романов-Борисоглебск с холмами, на каждом церковь, и пушистыми черноногими овцами. Или строгие стены Ростовского кремля, озеро Неро, такое, что зрение болит, не находя предела. Нарядная обманка Углича, пыльный, растянувшийся в длину, как собственное название, Переяславль-Залесский. Девять городов за одиннадцать дней, своим ходом, на перекладных. От монастыря к монастырю, от одного кремля к другому, от левого берега к правому. Машины, маршрутки, старенькие автобусы и современные, "Метеоры" и речные трамвайчики. Бегство. Усталость. Сопротивляющаяся векам красота храмов и неизменная желтенькая волжская вода. Вдоль шоссе грибники, продающие ведрами лисички. У каждой пристани длинные ряды лотков с богородской игрушкой, павловопосадскими платками, матрешками, финифтью. Торгуют несколько часов, пока идут туристские теплоходы, и быстро сворачиваются. Образ жизни такой, не дневной, не ночной, а пароходный. Туристов любят, как же – кормильцы, но посмеиваются над ними, чужая праздность и узаконенное любопытство воспринимаются как простоватость. Всегда и охотно подскажут дорогу, проводят. Один раз за нами полквартала бежал дворник, обнаружив, что мы не там свернули. Догнал, проводил до нужной развилки, тяжело отдуваясь, не выпуская из рук метлы. Но на рынке при случае подсунут переросший огурец – туристам для баловства, не на засолку. Все равно все не съедят.
Нас охотно пускали в музеи без билета по удостоверению творческого союза. Везде, кроме Рыбинска, где одиночные посетители насторожили смотрительницу. Да мы еще и отправились не наверх по лестнице, где картины, в том числе знаменитые ярославские портреты, а вниз, где прялки, коллекция жуков и несколько чучел зверей. Смотрительницы музея ходили за нами из зала в зал, включали свет – кроме нас, не было никого, электричество экономили и откровенно переживали, когда я задержалась у чучела лисицы, старенького, с тусклой шерстью и веселой полуоткрытой в улыбке мордой. Смотрительницам казалось, что мы смеемся над скромной экспозицией, случайные посетители, избалованные большими музеями столичные штучки. Они переглядывались и вздыхали, они так любили свой музей, они горы свернули и добились, чтобы его посещение было включено в экскурсии по городу, большие экскурсии, которые привозили теплоходы-кормильцы. Я постеснялась фотографировать. Если бы они знали, как я скучала по чучелу. Оно мне снилось. Но попробуй, объясни, выйдет еще хуже, решат, что определенно издеваюсь. Смирившись с судьбой, я повела своего спутника наверх, к портретам. Там все законно, туда забредают и туристы-одиночки, а смотрительницы включают свет в залах уверенно и несколько снисходительно – любуйтесь, у вас-то, может, и нет такого.
– Это твой город, – ворчал мой спутник, – почему ты не придумала интересного маршрута?
Это мой город, я родилась здесь. Неважно, что уехала в возрасте полутора месяцев, в паспорте такое не указывают. Приезжала на школьные каникулы каждый год, потом все реже и реже. Умерла бабушка, и приезжать стало не к кому. Я люблю этот город, хорошо знаю его, но в первую очередь помню почему-то гипсовые скульптуры в городском саду, набережную Волги да чучело лисицы. В сад водил меня дед, мы собирали желуди и кормили ими гипсовую белку. А сейчас сад пришел в запустение, скульптур уже нет, но некоторые аттракционы до сих пор держатся. Проход к реке Черемухе, слева от колеса обозрения, зарос, но и прежде спуститься было не слишком легко. В мой прошлый приезд город ветшал, ронял куски штукатурки и стекла, деревянные дома темнели, а дровяные сараи заваливались набок. Но все было на своих местах, как при бабушке и деде. Сейчас не так. Город обновляется и уже не выглядит бедным родственником Ярославля. Проспекту Ленина вернули прежнее название: Крестовая улица, застроили ее новыми домами, красивыми, но чужими для меня. А зеленый купеческий дом с причудливой резьбой сгорел. Я не знаю, куда повести своего капризного спутника, я ищу собственные привязки.
На набережной, на том спуске, куда выходит бабушкина улица, поставили новый памятник Поэту-песеннику. Красивый памятник в человеческий рост и без цоколя. Поэт облокотился о парапет, спиной к Волге, смотрит на город. С ним удобно фотографироваться, встав рядом, наверняка все так и поступают. Мне жалко, что привычный вид набережной изменился.
Мы разглядывали памятник, фотографировались и ели свои огурцы, а дедок, сидящий прямо на плитах набережной, разглядывал нас. С хитроватой ухмылкой, так положено разговаривать с туристами, он поинтересовался, что, мол, нравится? Но ответом не слишком озаботился, принялся напевно ворчать сам.