– Он и был моим ребенком, то есть ребенком тоже. В этом году ему исполнилось бы двадцать. Мы познакомились в переходе метро, там, где ты меня сегодня нашла. Он казался таким юным, таким наивным и сразу взялся меня обхаживать. Я не поверил себе, этот ребенок не мог клеиться столь откровенно, наверняка ему просто негде переночевать, может, с родителями поругался, двойку в школе получил. Нет, ему уже было восемнадцать лет, потом узнал. Мы пришли ко мне холодным и мокрым вечером, совсем поздно. Я оставил его в квартире одного и побежал в круглосуточный магазин, накупил вкусной еды, сладкого, подумал, что бутылка ликера не повредит. За это время Виталик обчистил секретер, где хранились мамины колечки, я так и не нашел, кому их подарить, у нас ведь не было родни, ты помнишь. Но кражу обнаружил позже, когда уже все было поздно. Он жадно проглотил принесенную еду, выпил половину ликера. Я опьянел сильнее от одного его присутствия в своей квартире. Ты знаешь, я любил только один раз в жизни, очень давно. Тот человек был много старше, наш роман прервался, когда я закончил институт. А тут – молоденький мальчик, ресницы у него были густые и топорщились, как у жеребенка. Я и в мыслях ничего не держал, думал, пусть переночует, даже поживет у меня, если захочет. Он захотел большего, он захотел меня всего. В первую же ночь он соблазнил меня, как ни смешно это звучит. С тех самых институтских времен у меня ничего не было, решил, что все, эта сторона жизни не для меня. А тут – целую ночь, без устали, словно мне тоже восемнадцать.
Я отправился на работу, чуть не шатаясь, оставил ему ключи. Не выдержал, ушел с обеда, хотя работа не позволяла. Его уже не застал. Вместе с Виталиком исчезли колечки, магнитофон и разные мелочи, вплоть до лосьона после бритья, что меня умилило – ему еще не надо было бриться. Я искал его больше месяца, заходил даже в гей-клубы, но не нашел. Он пришел сам, позвонил в дверь в половине второго ночи, оборванный, избитый. Неделю отлеживался. Я ходил за ним, как нянька, поил кофе и глинтвейном. По ночам он плакал в моих объятиях, рассказывал свою жизнь. Буднично и страшно: мать алкоголичка, отца не знает. Жили они под Гатчиной, в небольшом поселке, работы мало, но много самогона – у соседей. Мать работала не дольше месяца-двух, уходила в запой. Школу Виталик так и не закончил. Воровал. В пятнадцать лет нарвался на отставника-подполковника, уволенного из рядов по причине чрезмерной любви к детям, а именно к мальчикам. С подполковником не ужился, тот требовал железной дисциплины, заставлял учиться. Мы познакомились после смерти Виталика, неплохой мужик оказался, любил моего мальчика, по-своему, как умел. Давно уж не перезванивались.
Та неделя стала самой счастливой в нашей жизни, но я-то не знал. Я строил планы – совместные, собирался повезти Виталика на юг, он никогда не видел моря, хотел найти ему подходящую работу или уговорить учиться. Он был такой смышленый. Если бы ему в детстве нормальных учителей. Он ведь и стихи писал, ужасно, что ничего не сохранилось.