Второе. Слух
Когда зацветает черемуха, заниматься нет никакой возможности. Во-первых, за окнами дрожит белый цвет, во-вторых, пахнет одуряюще, чуть-чуть горько, и нежно, и пряно, и еще как-то все вместе, в-третьих, холодно. Руки замерзнут, пока добредешь из школы, обрывая по дороге белые кисти-сережки.
Утром лужи подернулись льдом, он хрустел под ногой, трещинки множились, поверхность из прозрачной делалась молочно-белой, матовой. Все вокруг было гладкое: перила школьной лестницы, лепестки новорожденных цветков, замерзшие щеки. Гладкое или колючее, как треснувшие льдинки, воздух, новый платок, выбивающийся из-под воротника куртки. Даже жевательная резинка жевалась плохо, так холодно на улице. А дома тепло, сумрачно, пахнет скучно: пустым бульоном, булкой, корвалолом. Мама болеет.
– Ой, Машка-а, – тянет в трубку Катька, – Машка, у меня такое несчастье. Мутер не отдает розовый шарфик, а ведь когда покупала, обещала, что на двоих. В чем завтра поеду? Мне же до зарезу, ты знаешь. Еще и прикалывается, нашла время. Хорошо тебе, у тебя мутер пожилая, а моя – ты слушаешь? – сегодня прямо с утра завела нудянку, что ей тоже до зарезу. Прикинь, и это после того, как я помыла ей посуду. Нет, ну ты скажи, есть правда на земле? Я ей говорю, что мне сегодня без шарфа как той козе без баяна, а она… – далее следует подробный, эмоционально подкрашенный пересказ диалога, детальное описание вожделенного шарфика с гипертрофированной эстетической составляющей в ущерб текстильно-практической, развернутый реестр недоделок Катькиной мутер в частности и родоков как таковых, триллерообразное изложение несчастий, обрушившихся на подругу после завтрака, во время обеда, между обедом и ужином, с полным списком съеденных блюд.
Машка согласно кивает вместе с трубкой, подбадривая подругу значительным "да уж", и терпеливо ждет паузы, чтобы вклиниться и пожаловаться, в свою очередь, на то, что не сможет поехать со всем классом в Пушкинские Горы. Очень не вовремя заболела мама. И заболела, похоже, тяжело.
– Ой, ну что ты там не видела, подумаешь, развлечение тоже. И в автобусе воняет. Я сама не хочу ехать, сколько можно с классом три притопа, два прихлопа, но мутер отправляет. Не грузи меня. У меня знаешь, какие неприятности. У меня на них депрессия начинается. И сплю все время. Вчера проснулась, еле до кухни добрела молочка попить, чтоб хоть силы были спать дальше, а мутер вставилась и говорит…
Сама Катька могла "грузить" подругу часами, это входило в ее представление о дружбе. Машка обижалась, но терпела. Каждый ведь имеет право на свое представление. В конце концов, что ей стоит предоставить слух в Катькино распоряжение, подруга всерьез переживает. А то, что причина представляется Машке незначительной, так от этого Катьке не легче.
– Ой, Машка! Я знаешь, что придумала! Точно! Ты же не едешь в Пушгоры, сама сказала? Тогда я возьму твой платок, ну тот, с разводами. Тебе здесь ни к чему. А нам велели платки захватить для храма, ты сама слышала. И у меня нету ни одного правильного. А мутер розовый шарфик не дает, слышишь. Прямо с утра заявила…
Машка молчит в трубку, ей кажется, что от гладкой пластмассы пахнет кипяченым молоком.