Но ничего этого Зоя не знала. Она сидела и сидела перед монитором, пока рабочий телефон не выдал учащенную междугороднюю трель, и трубка не ошпарила ее Сережиным голосом, шепчущим ласковые бесстыдные глупости. Зоя краснела, повторяла: "Сережа, там же телефонистки, Сережа, перестань, Сережа, когда ты приедешь, в какой день?" – но тут трубка зашипела, и чужой голос зачастил: "Тюмень, Тюмень, повесьте трубочку, вызывает Даллас". Но у Зои уже набралось достаточно сил, чтобы забыть и красно-коричневый косметический карандаш, и несъеденные Сережей обеды, и прочие разнообразные неприятности.
Сергей повесил трубку и подошел к окну, оттягивая тот момент, когда придется ложиться и очередной раз переживать свою смерть. Как назло, спать хотелось ужасно, видимо, из-за обильного снегопада. В этом городе снег покрывал дома целиком, заносил улицы и площадь, скатываясь с единственного памятника вертолету как раз напротив гостиницы. Блестевшая под луной неуклюжая механическая стрекоза выглядела жутковато на фоне вздымавшегося волнами-сугробами снежного моря, а постель с двумя тощими одеялами казалась необычайно уютной. Сергей оставил ночник включенным и укрылся с головой. На этот раз, уснув в маленькой холодной гостинице, он оказался на том же месте, что и в предыдущем сне – в кровати под пологом. В комнате царила легкая прохладная тишина, подслащенная запахом ванили. Подноса с фруктами и напитками на постели не оказалось, и Сергей решил, что ему приснились в том сне фрукты, кувшины, красавица. Сел, потянулся отвести кисейный полог, но что-то робко кольнуло его в бок – маленький красно-коричневый карандашик, что-то они им подкрашивают, губы там, или щеки, Сергей точно не знал. Кисея сама собой скользнула в сторону, открывая прелестное лицо с высокими нежными скулами. Блестящие черные змейки кос сегодня оказались сколотыми на затылке так, что видны были маленькие мочки ушей с гладкими ободками сережек, по два в каждом ушке, одно над другим. Гранатовый влажный рот дрогнул напоминанием о незавершенном сне, и вот на плечах чужие нежные и душистые пальцы. Женщина, немыслимо юная, склонилась над ним и занялась сладким необременительным трудом, без единого звука, без стона, лишь многослойные радужные шелковые покровы быстро прошелестели под ее руками, когда, в самом начале, она поспешно освобождала невыносимое сияющее тело свое. Но на смену блаженству пришла тревога, помешав Сергею пройти за безымянной возлюбленной в узкие врата радости и золотого временного безумия, тревога плеснула жаром под грудь, слева. Он проснулся, держась за сердце, с привычным страхом смерти, с картинкой, услужливо навязанной памятью: утро, Луиза расставляет тарелки, а отец уже подошел, уже схватился за дверной косяк между кухней и прихожей.
К возвращению Сергея из командировки Зоина ревность утихла, а боги глухо молчали. Зоя подробно представляла себе, как он войдет, с нерастаявшими снежинками на воротнике куртки, а она кинется к нему, обнимет, зашепчет, о чем только не передумала за это время, и все разъяснится. И она наконец расскажет об Андрее, о своем незадавшемся замужестве. Они вместе придумают, как ей оформить развод. Ведь с тех пор как Андрей уехал "погостить" к родственникам в Канаду, от него пришло всего одно письмо с обещанием вызвать Зою, едва устроится на месте. И вот уже пять лет у нее нет других известий. Нормальная женщина давно бы все выяснила, развелась и жила в свое удовольствие. Нормальная женщина, но не Зоя. Думать так было приятно, приятно считать себя беспомощной, уязвимой, слегка не от мира сего. Другие пусть ругаются в магазинах и ходят по посольствам, другие.
В который раз все получилось совсем не так, как представлялось. Вместо снега на улице надоевшая изморось, окна плачут мелкими частыми слезами. Даже обняться на пороге не удалось, потому что руки у Сергея оказались заняты цветами и тортом. Пока Зоя на кухне ставила цветы в воду, пока развязывала коробку с тортом, он самостоятельно прошел в комнату и сел на диван. Как обнимать сидящего человека? И ужин в духовке остывает. Поели быстро, но с посудой провозились, зачем было раскладывать закуски, только тарелки пачкать. А время уходило, и слова, которые Зоя заготовила, представлялись сейчас нелепыми, неподходящими. Сколько таких слов он слышал за свою жизнь, все женщины говорят одно и то же, тем более после разлуки: как скучала сама, скучал ли он, как тянулись дни, с какими желаниями засыпала и просыпалась. Все это говорят, и чувства у всех, как матрешки, совершенно одинаковые, разве что по величине различаются. Простая мысль, что чувства могут быть разными и лишь слова одинаковыми, потому что слов меньше, Зою не посещала. Зато страх, что Сергей зевает от скуки, что ему с ней тягостно, расцветал кровожадным цветком. И то, что вот уже второй раз они будут ночевать вместе, не доставило ожидаемой радости.