– Ничего. Не голодаем. Но это так, сезонное. Большие продажи по интернету идут, по каталогу.
Я удивляюсь и жду "картинки" с большим интересом. А когда на полу не остается свободного места, все покрыто акварелями и темперой, удивляюсь совсем другому. Его графика немного похожа на работы моего любимого художника Боркова, но не столь яркая: традиционная зеленоватая псковская палитра, стихия воды, листвы и ветра. Очень эмоционально и выразительно, очень светло. Почти на каждом листе присутствует повторяющийся персонаж – юная девушка с разлетающимися прядками пепельных волос, такая тоненькая, что того и гляди улетит, подхваченная ветром, другим неизменным персонажем. Псков, Изборск, Печоры. И вдруг – Питер, с той же героиней. Я вскрикиваю – на очередном листе с детства привычный вид – моя школа. На ступеньках знакомая девушка. За тополями в правом углу просматривается крыша моего собственного дома.
– Так вот почему вы спрашивали о школе? Тоже там учились? Вы не говорили, что жили в Питере.
– Не я. Анюта. Это Анюта, – повторяет он, как будто имя все объясняет. Короткий зимний день уползает по льду за Пскову, из окна мастерской виден тот берег с куполами Троицкого собора. Мне, наверное, пора уходить. И его ждет дома многочисленное семейство.
– В каком году ваша Анюта окончила школу, возможно, мы знакомы?
– Вряд ли вы ее помните. Она лет на пять младше, – почти безошибочно угадывает мой возраст. Долго разглядывает свой рисунок, сидя перед ним на корточках, резко поднимается, идет к книжному шкафу, достает бутылку вина из-за толстых цветных альбомов. Зачем здесь сижу, уж пить-то с ним я не собираюсь. Решительно встаю, но лишь для того, чтобы достать сигареты из сумки.
– Ваша жена не будет волноваться?
– Моя жена? – он удивляется, разве я сказала что-то странное? – Моя жена, – он подчеркивает слово "моя", – не будет, – улыбается.
Я сдаюсь. Принимаю наполненный стакан и прошу:
– Расскажите.
– Вы угадали. Все дело в вашей школе, – он собирает часть рисунков, укладывает в большую папку с завязками. На освободившееся место ставит некрашеную табуретку, кладет четыре крупных желто-зеленых яблока – стол готов. Садится возле, на маленькую скамеечку. Свет покидает мастерскую, и в наступивших сумерках мы застреваем, как в прошедшем времени. Он смотрит не на меня, не на рисунки, даже не в стакан. Смотрит перед собой, может, видит то, о чем рассказывает.
